"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

по таймеру, попросил Радченко дважды в сутки проезжать мимо и сам сидел в машине во дворе с одиннадцати до четырёх — двадцать четвёртого, двадцать пятого и двадцать шестого.

Никто не пришёл.

На четвёртую ночь, двадцать седьмого июня, в час двадцать, он вышел из машины, дошёл до столба и постоял под ним.

Потом сказал вслух, ровным голосом, ни к кому не обращаясь:

— Я здесь.

Двор был пустой. Горели два окна из шестидесяти. За гаражами кто-то заводил машину.

Ничего не произошло.

Он вернулся в машину, просидел до четырёх и уехал.

А днём двадцать восьмого, в воскресенье, у калитки дома двенадцать по Тополиной его ждала женщина в очках.

В Ключах Гаевой прожил три недели.

Дом был не Астахова — Пашка договорился с тёткой, у которой в Ключах стоял пустой родительский дом с колодцем и печкой, и тётка обрадовалась, потому что дом надо было топить и охранять.

Астахов приезжал через день.

Гаевой за три недели загорел, оброс и научился колоть дрова.

— Я тут понял одну вещь, — сказал он в середине июля, когда они сидели на крыльце. — Я двадцать девять лет прожил в городе и ни разу не был один.

— И как?

— Ужасно первые четыре дня, — сказал Гаевой. — Потом ничего.

Он посмотрел на собаку, спавшую на солнце.

— Михаил Сергеевич, я вас спрошу серьёзно, — сказал он. — Мне возвращаться?

— Не знаю.

— Это честный ответ или вы меня успокаиваете?

— Честный, — сказал Астахов. — Я не знаю, кто поставил метку и что она значит в вашем случае. Я знаю только, что за три года после таких меток умирали.

Гаевой помолчал.

— А если я тут просижу год? — сказал он. — А потом второй? У меня работа, у меня квартира в ипотеке, у меня мать в Кузнецах.

— Я знаю.

— И что мне делать?

Астахов долго смотрел на двор.

— Через две недели вернётесь, — сказал он. — Выйдете на работу. Будете жить обыкновенно.

— А метка?

— А метку я возьму на себя, — сказал Астахов.

Шмелёв спросил двадцать девятого июля, в среду, в машине, на выезде с рынка, где они отрабатывали чужой висяк по краже.

Он спросил без разгона.

— Мишань. Помнишь, я тебе в марте сказал, что задам вопрос, когда буду готов?

— Помню.

— Я готов.

Астахов свернул к обочине и заглушил двигатель.

Шмелёв смотрел прямо перед собой.

— Я не буду спрашивать, что ты видишь, — сказал он. — Я тебе это обещал и я слово держу. Мне это не нужно, и, если честно, я до сих пор не хочу знать.

— Тогда что?

— Почему ты один? — сказал Шмелёв.

Он повернулся.

— Вот это я хочу понять, — сказал он. — Ты четыре года работаешь по чему-то, чего я не понимаю. У тебя есть брат, у тебя есть баня со стариками, у тебя теперь мальчик с собакой в Ключах.

— И?

— И ни одного из них ты не подпускаешь дальше, чем на шаг, — сказал Шмелёв. — Ты им всем что-то даёшь и ничего не берёшь. Ты у брата ключ сделал, а сам к нему домой ни разу не заходил. Я проверял, кстати. Ты у него не был ни разу.

Астахов молчал.

— Я четыре года смотрю, как ты это тащишь, — сказал Шмелёв. — И я четыре года думал, что ты нас бережёшь. Ты и говорил так: «я тебя берегу».

— Говорил.

— Так вот, я в этом году понял, что это не так, — сказал Шмелёв. — Тебе просто не с кем делить. Не потому, что нельзя. Потому, что ты не умеешь.

Он выдохнул.

— И вот теперь мой вопрос, — сказал он. — Ты один, потому что так надо? Или потому что так вышло?

Астахов сидел, положив руки на руль.

За окном был июль, и рынок гудел за забором, и торговец у ворот кричал про клубнику.

— Так надо, — сказал он.

— Кто сказал?

— Это написано, — сказал Астахов.

Шмелёв повернулся всем корпусом.

— Где?

— В книге, — сказал Астахов. — В той, что у меня в подвале, про которую ты думаешь, что я не догадываюсь, что ты про неё догадываешься.

Шмелёв не улыбнулся.

— Прочитай мне, — сказал он.

— Костя.

— Не пересказывай, — сказал Шмелёв. — Прочитай дословно. Одну строчку. Ты её наизусть знаешь, я по лицу вижу.

Астахов помолчал.

— «Доколе один — безвреден и полезен, — сказал он. — Как соберёт вокруг себя — истреблять, не откладывая, своею рукой и прежде чужой».

В машине стало очень тихо.

Шмелёв смотрел в лобовое стекло секунд десять.

— Кто это написал? — сказал он.

— Мои, — сказал Астахов. — Лет двести назад.

— Про кого?

— Про себя.

Шмелёв медленно кивнул.

— Мишань, — сказал он. — Я тебе сейчас скажу одну вещь как человек, который двенадцать лет читает чужие показания.

— Скажи.

— Это писал не мудрец, — сказал Шмелёв. — Это писал перепуганный.

Симоненко видела её первой — из окна кухни — и вышла на крыльцо, вытирая руки.

— Вам кого? — сказала она.

— Михаила Сергеевича, — сказала Ольга Тимофеевна.

— Его нет.

— Он будет через двадцать минут, — сказала женщина. — Я подожду тут, не беспокойтесь.

Симоненко посмотрела на неё внимательно.

Она потом рассказывала Астахову, что смотрела на неё «всё это время, не отрываясь, минут двадцать, потому что она мне не понравилась».

И что через двадцать минут, когда подъехала машина, банщица поймала себя на том, что не смогла бы сказать, во что гостья одета.

Астахов вышел из машины и остановился в трёх шагах от калитки.

— Двадцать восьмое июня, — сказал он. — Вы обещали не скоро.

— Прошло семь месяцев, — сказала Ольга Тимофеевна. — Это и есть «не скоро».

Она посмотрела мимо него, на дом.

— У вас живут, — сказала она. — Женщина. И жилец в сенях.

— Живут.

— И брат ходит по субботам.

— Ходит.

— И ещё мальчик из автосалона, — сказала она. — Двадцать девять лет, спаниель, четвёртый этаж на Кедрина. Вы его увезли в Ключи в ночь на двадцать пятое.

Астахов не пошевелился.