"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Не понял.

— Он их вырезал, чтобы никто не прочитал и не сделал, — сказала она. — А сам всю жизнь делал.

— Что делал?

— Оставался один, — сказала Ольга Тимофеевна. — Сорок девять лет, Михаил Сергеевич. Ни ученика, ни помощника, ни своего в подвале. Дочь не учил, внуков не звал, племянника прогнал. Он выполнял условие каждый день своей жизни, чтобы не наступило второе.

Она поправила сумку.

— А вы за три года собрали брата, банщицу, дворника, слесаря с вокзала, женщину из прачечной, эксперта, следователя, напарника и мальчика с собакой, — сказала она. — Я считаю по своим тетрадкам. У меня выходит девять.

Она посмотрела на него.

— Десятый — я, — сказала Ольга Тимофеевна. — И вот теперь, будьте добры, подумайте, зачем я к вам пришла.

Она пошла к калитке.

— Я приду ещё раз, — сказала она, не оборачиваясь. — В третий и последний. И тогда мы будем говорить не про листы, а про вашу сестру.

Пашка приехал в тот же вечер — Астахов позвонил ему сразу, как Ольга Тимофеевна ушла.

Они спустились в подвал вдвоём.

Астахов рассказал всё, слово в слово, потому что за три года выучил её манеру: она говорила так, что запоминалось дословно.

Пашка слушал, стоя, и не сел ни разу.

— «Истреблять, не откладывая, своею рукой и прежде чужой», — повторил он.

— Да.

— «Своею рукой» — это как? Себя?

— Или того из своих, кто стал узлом, — сказал Астахов.

Пашка отошёл к стеллажу и стоял там спиной.

— Брат, — сказал он. — Я тебе сейчас скажу, и ты меня выслушай до конца.

— Слушаю.

— Я в этом подвале сижу три года, — сказал Пашка. — Я прочитал двенадцать тетрадей, всю книгу и половину того, что на полках. И я тебе скажу, что я про эту книгу понял.

Он повернулся.

— Она врёт в одном месте, — сказал он.

— В каком?

— Внизу страницы, — сказал Пашка. — Там, где слово.

Он подошёл ближе.

— Смотри, — сказал он. — Вся книга — это наблюдения. Признаки, повадка, где живёт, чем кормится. Это девятьсот лет работы, и это, брат, честная работа, там ни одного вранья, я проверял по нашим делам двадцать раз.

— И?

— А внизу стоит приговор, — сказал Пашка. — И приговор — это уже не наблюдение. Это мнение того, кто писал.

Он показал на подставку.

— Про студёную написано «безвредна», — сказал он. — И это правда, мы проверили. Про пересмешника — «истреблять», и это тоже правда, ты его видел.

— И?

— А про подменного написано «опасен при условии», — сказал Пашка. — И ты его не тронул, и вот уже четвёртый год ходишь к нему пить чай, и он в мае сам себе не дал ударить мастера.

Он выдержал паузу.

— То есть приговор оказался неверный, — сказал Пашка. — Не наблюдение. Наблюдение точное: он и правда без первого поплыл. А приговор — нет.

Астахов сидел в кресле.

— Ты понимаешь, что ты говоришь? — сказал он.

— Понимаю, — сказал Пашка. — Я говорю, что наши девятьсот лет наблюдали правильно и судили как умели.

Он сел на ящик напротив.

— И вот про нас они тоже наблюдали правильно, — сказал он. — Собери десяток — и по тебе найдут всех. Это правда, брат. Это чистая правда, я на это смотрю каждую субботу.

— А приговор?

— А приговор — это то, что придумал перепуганный человек двести лет назад, — сказал Пашка. — Который не знал, что можно иначе.

Он посмотрел на брата.

— И вот тут я тебе скажу главное, — сказал он. — Я почему в этот подвал хожу три года. Не потому, что интересно.

— А почему?

— Потому что ты один, — сказал Пашка. — И потому что если ты один, то по этой книге ты безвреден, а по жизни — сдохнешь.

В августе в отдел пришла бумага из областного управления: о положительном опыте.

Клименко вызвал Астахова и положил её на стол.

— Читайте.

Астахов прочитал.

«...просим направить материалы о методике работы майора Астахова М. С. для обобщения и распространения в подразделениях области. Особый интерес представляет практика работы с нетипичными источниками оперативной информации...»

— Кто это писал? — сказал Астахов.

— Я, — сказал Клименко.

— Зачем?

— Затем, что я в мае отправил наверх справку по итогам квартала, — сказал подполковник. — И в ней ваши цифры. И меня спросили: как?

Он сцепил пальцы.

— Михаил Сергеевич, я вас предупреждал в апреле, — сказал он. — Я вас использую. Я это делал открыто.

— Что от меня требуется?

— Двадцать страниц, — сказал Клименко. — До первого октября. Обобщение практики. Без фамилий источников, разумеется, — только методика.

Астахов молчал.

— Вам это не нравится, — сказал подполковник.

— Не нравится.

— Почему?

— Потому что методики нет, — сказал Астахов.

— Есть, — сказал Клименко. — Я её вижу со стороны, а вы изнутри не видите, это нормально. Хотите, назову?

— Назовите.

Подполковник поднял ладонь и стал загибать пальцы.

— Первое: вы работаете с теми, кого все остальные списывают. Психов, дворников, бомжей, стариков. У вас в делах четыре свидетеля, которых до вас признали невменяемыми.

— Пять.

— Пять, — согласился Клименко. — Второе: вы ходите к людям по несколько раз без повода. Не допрашиваете — ходите. Третье: вы никогда не бросаете человека после того, как дело закрыто.

Он опустил руку.

— Это методика, Михаил Сергеевич, — сказал он. — И она, между прочим, хорошая, и её действительно надо распространять.

Астахов взял бумагу.

— Я напишу, — сказал он.

— Вот и славно.

— Только вы имейте в виду, — сказал Астахов, — что если это разослать по области, то через год у вас в каждом райотделе будет по оперативнику, который ходит к дворникам.

Клименко улыбнулся.

— Я на это и рассчитываю, — сказал он.

Астахов приехал к матери на следующий день.

Он не собирался — он ехал в отдел, и на Полевой свернул, и потом стоял у подъезда десять минут, прежде чем подняться.

Нина Егоровна открыла и посмотрела на него.

—