"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Она не спросила ничего. Она поставила чайник, достала варенье, села напротив и стала ждать.

— Мам, — сказал Астахов. — Я знаю, что было на девяти листах.

— И?

— И там про нас, — сказал он. — Про нашу семью. С признаками и с приговором.

Нина Егоровна сидела очень прямо.

— Какой приговор? — сказала она.

Астахов сказал.

Мать выслушала до конца, не изменившись в лице.

Потом она встала, подошла к раковине и стояла там, положив ладони на край, — так же, как стояла в декабре двадцать четвёртого, когда отдавала ему конверт с двумя вырванными страницами.

— Значит, вот что он делал, — сказала она.

— Кто?

— Отец, — сказала Нина Егоровна. — Всю жизнь.

Она повернулась.

— Миша, — сказала она. — Я тебе сейчас скажу то, что поняла только что, и мне за это будет стыдно до смерти.

— Говори.

— Я всю жизнь считала, что он холодный, — сказала мать. — Он меня не учил. Он Витю прогнал. Он Пашку не позвал. Он с нами разговаривал по делу, а сидел в подвале.

Она сцепила руки.

— Я в двадцать лет ему сказала: папа, ты нас не любишь, — проговорила она. — Прямо так и сказала. Он ничего не ответил.

Она посмотрела на сына.

— А он выполнял условие, — сказала Нина Егоровна. — Сорок девять лет. Каждый день.

Она села.

— Он нас не отталкивал, — сказала она. — Он нас спасал. И не сказал ни разу, потому что если бы сказал — я бы к нему пришла, и условие бы кончилось.

Она положила ладони на стол.

— Миша, — сказала она. — Не делай, как он.

— Мам.

— Не делай, как он, — повторила Нина Егоровна. — Он умер один в пустом доме, и его нашли через два дня, и это нашла соседка, а не дочь.

Александр Фрост

Тёмная сторона Северодольска. Книга № 13: Своею рукой

Глава 61. Лестница на Литейной

Задержание было простое.

Гражданин Ремез, скупщик с барахолки, тот самый, который два года назад дал Астахову Тюленя, в сентябре взял на реализацию партию краденого инструмента и попался на этом так глупо, что Шмелёв три дня не мог перестать смеяться.

Брали его в расселённом доме на Литейной, где у него был склад — в подъезде без света, на четвёртом этаже.

Ремез не сопротивлялся. Он сказал «начальник, ну что вы» и пошёл первым.

На третьем этаже под ногой у Астахова провалилась ступенька.

Дом стоял под снос с двадцать третьего года, лестничный марш был деревянный по железным косоурам, и Астахов потом полтора месяца объяснял себе, что смотрел вниз, а не под ноги, и что это была его собственная глупость.

Он упал на два пролёта.

Первое, что он услышал внизу, было «Мишань!» и грохот, потому что Шмелёв прыгал через три ступеньки на ноге, которая после августа двадцать четвёртого года не любила такого обращения.

Первое, что он сказал, было:

— Ремеза держите.

Диагноз ему поставили к вечеру: закрытый перелом левой большеберцовой со смещением, перелом двух рёбер, сотрясение.

Оперировали ночью.

— Штифт, — сказал хирург утром. — Всё встало хорошо. Полтора месяца минимум, потом смотрим. Ходить будете, бегать — не сразу.

— Сколько в больнице?

— Дней десять-двенадцать.

— Мне надо через три.

Хирург посмотрел на него с профессиональным терпением человека, который слышит это по два раза в неделю.

— Вам надо через двенадцать, — сказал он.

Палата была на четверых, и Астахов в ней был третьим: у окна лежал мужчина лет шестидесяти после операции на желчном, у двери — молодой парень с обеими руками в гипсе, который упал с мотоцикла и рассказывал об этом всем входящим.

Шмелёв приехал в тот же вечер с пакетом.

— Держи, — сказал он. — Зарядка. Тапки. И вот.

Он положил на тумбочку книгу.

Астахов посмотрел на обложку.

«Занимательная орнитология».

— Костя.

— Долг платежом, — сказал Шмелёв с наслаждением. — Три года ждал. Я её специально не выбросил.

Он сел на табурет.

— Ну что, — сказал он. — Как ты?

— Нормально.

— Ты в потолок смотришь.

— Я лежу, — сказал Астахов. — Тут больше некуда.

Шмелёв помолчал.

— Мишань, я тебе честно скажу: я рад, — проговорил он.

— Чему?

— Тому, что ты полтора месяца никуда не побежишь, — сказал Шмелёв. — Ты четыре года не останавливался. Ни отпуска, ни больничного, ни выходных подряд. Я считал: за четыре года у тебя было одиннадцать дней, когда ты не работал.

— Ты и это считал?

— Я всё считаю, — сказал Шмелёв. — Это моя единственная суперспособность.

Заявление о безвестном исчезновении Тимохиной Веры Андреевны, тридцати восьми лет, поступило в дежурную часть на второй день после того, как Астахова прооперировали.

Он узнал об этом на третий, от Радченко, который приехал в больницу с яблоками, потому что не знал, что ещё носят.

— Михаил Сергеевич, а у нас там нехорошо, — сказал участковый, устраиваясь на табурете. — По моему участку баба пропала.

— Рассказывай.

— Тимохина Вера Андреевна, тридцать восемь лет, живёт на Полевой, двадцать два, — сказал Радченко. — Работает бухгалтером в управляющей компании. Ушла с работы в понедельник в шесть вечера и домой не пришла.

— Кто заявил?

— Дочь, — сказал Радченко. — Шестнадцать лет, живёт с ней вдвоём.

— Телефон?

— Отключён с девятнадцати десяти понедельника. Последняя базовая станция — на Полевой, то есть она почти дошла.

Астахов лежал и смотрел в потолок.

— Кто ведёт?

— Дробот, — сказал участковый. — Только он завтра в отпуск, у него путёвка.

— А ещё?

— А ещё у нас в отделе гриппуют пятеро, — сказал Радченко. — И вы вот.

Он помолчал.

— Михаил Сергеевич, я вам зачем это рассказываю, — сказал он. — Я к вам не жаловаться приехал.

— А зачем?

— Я вас спросить хочу, — сказал Радченко. — Что мне делать первым делом?

Астахов повернул к нему голову.

— Ты участковый шесть лет, — сказал он.

— Семь, — сказал Радченко. — Я и делаю: обход, опрос, камеры, больницы, морги. Я это всё уже запустил.

— Тогда что ты