"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

подвале и думаю, — сказал Пашка. — Мы себе поставили «опасен при условии». Не «истреблять». Мы себя записали в те шестьдесят три, а не в те двадцать четыре.

— Разница в условии.

— Разница в условии, — согласился Пашка. — Но я тебе про другое. Я про то, что мы себя поставили в одну строчку с подменным и с банным жильцом.

Он забрал коробку обратно и убрал в сумку.

— А их обоих ты не тронул, — сказал он.

Глава 63. Девять дней

Ольга Тимофеевна пришла на восьмой день, в среду, в четыре часа дня.

Астахов лежал один: соседа по палате выписали, парня с руками увезли на перевязку, а мужчина у окна ушёл курить в лестничный пролёт, что ему было категорически запрещено.

Она вошла без стука, поставила у двери сумку и села на табурет.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич.

— Здравствуйте.

— Как нога?

— Штифт.

— Значит, полтора месяца, — сказала она. — У моей матери был такой в девяносто шестом, только тогда их ставили хуже.

Она сложила руки на коленях.

— Я знаю, о чём вы сейчас подумали, — сказала она. — Вы подумали, что я пришла, когда вы лежите.

— Подумал.

— Правильно подумали, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я именно поэтому и пришла.

— Объясните.

— Вы четыре года не сидите на месте, — сказала она. — Я к вам два раза приходила, и оба раза вы стояли и вам надо было куда-то ехать. А сегодня вам ехать некуда, и вы меня дослушаете до конца.

Она посмотрела на дверь.

— И ещё, — сказала она. — Сюда никто не войдёт сорок минут. У них тихий час до пяти.

— Второе апреля позапрошлого года, — сказала она. — Ваша сестра нашла меня сама.

Астахов лежал не двигаясь.

— Как?

— Через Волоцк, — сказала Ольга Тимофеевна. — Она в марте ездила туда искать вашего двоюродного брата и нашла его тётку, а тётка сорок лет знала мою мать.

— Пашка мне про её звонок рассказывал.

— Она ему звонила в марте, — сказала она. — А ко мне пришла второго апреля.

Она помолчала.

— Она была очень похожа на вас, — сказала Ольга Тимофеевна. — Не лицом. Тем, как задаёт вопросы: коротко и по одному, и не перебивает.

— Что она хотела?

— Учителя, — сказала женщина. — Она мне так и сказала: «Мне двадцать шесть лет, я вижу восемь месяцев, у меня в кармане медь, и мне никто ничего не объяснил. Дед умер. Мать отвернулась. Брат в полиции и не знает. Научите».

Астахов смотрел в потолок.

— И вы?

— И я сказала ей правду, — сказала Ольга Тимофеевна. — Что я не учитель. Что я тридцать лет собираю бумаги и хожу по дворам, и что я за это время не спасла ни одного человека и не остановила ни одного.

— И она ушла?

— Она пришла на следующий день, — сказала женщина. — И на третий. И на четвёртый.

Она разгладила халат на коленях.

— Девять дней, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Со второго по десятое апреля. Она приходила каждый день, кроме одного, и мы сидели у меня на кухне по три-четыре часа.

— Чему вы её учили?

— Ничему, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я ей рассказывала. Про тихих. Про учёт. Про медь и про то, что она значит. Про то, что бывают четыре рода и что осталось мало.

Она подняла глаза.

— И про девять листов, — сказала она.

Астахов очень медленно повернул голову.

— Вы ей рассказали приговор.

— Я ей рассказала приговор, — сказала Ольга Тимофеевна. — На седьмой день. Восьмого апреля.

Она сказала это ровно, и Астахов увидел, что она сказала это уже много раз — про себя, ночами, за два с половиной года.

— Зачем?

— Затем, что она спросила, — сказала женщина. — Она спросила прямо: «Ольга Тимофеевна, а про нас в книге есть?» И я ответила: есть.

— Вы могли соврать.

— Могла, — сказала она. — Я тридцать лет вру всем. Я вру ритуальным агентам, продавцам, домоуправам, кассирам на рынке. Я не соврала ей.

— Почему?

Ольга Тимофеевна помолчала.

— Потому что она была из наших, — сказала она. — И потому что мне было шестьдесят четыре года и я первый раз в жизни разговаривала со своим.

— Девятого апреля она вернула медь, — сказал Астахов.

— Девятого апреля она вернула медь, — сказала Ольга Тимофеевна. — У Северного моста, в руки. Она мне сказала накануне, что решила.

— Вы её отговаривали?

— Нет, — сказала женщина. — Я ей сказала, что это честно и что я бы так не смогла.

Она сцепила пальцы.

— А десятого она пришла в последний раз, — сказала Ольга Тимофеевна. — И вот этот день я вам и должна рассказать.

Астахов ждал.

— Она пришла вечером, часов в семь, — сказала женщина. — И была не такая, как все девять дней. Она была спокойная.

— И?

— И она сказала: «Ольга Тимофеевна, я поняла, что делать».

Ольга Тимофеевна посмотрела на свои руки.

— Я спросила: что? — сказала она. — А она сказала: «Их надо собрать».

В палате было тихо. За окном шёл сентябрьский дождь, и на подоконнике стояли чьи-то яблоки в пакете.

— Кого собрать? — сказал Астахов.

— Нас, — сказала Ольга Тимофеевна. — Видящих. Она сказала: нас мало, мы сидим по одному и нас берут по одному, и это происходит двести лет, потому что в книге написано «доколе один — безвреден».

Она подняла голову.

— Она сказала: «Это не приговор. Это инструкция, как нас удобнее убивать. И её написали мы сами».

Астахов лежал и смотрел на неё.

— И что вы ответили?

— Я испугалась, — сказала Ольга Тимофеевна.

Она сказала это просто, без всякого нажима.

— Мне было шестьдесят четыре года, и я тридцать лет прожила по этому правилу, — сказала она. — Одна. Без семьи, без работы с людьми, без единого человека, который знает, как меня зовут. Я это правило выполняла каждый день с пятнадцати лет.

— И?

— И я ей сказала: Настя, не надо, — проговорила женщина. — Я сказала: