"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

class="p1">— И всё, — сказал Шмелёв. — Ни одного визита к врачу за пятнадцать лет. Ни одной покупки по карте, кроме снятия наличных раз в месяц в одном и том же банкомате. Ни телефона, ни машины, ни штрафа, ни судебного дела.

Он посмотрел на Астахова.

— Мишань, — сказал он. — Он тратит пенсию наличными и не оставляет ни одного следа. В две тысячи двадцать пятом году это надо уметь.

— А четвёртый?

— Четвёртый умер в марте, — сказал Шмелёв. — Бережной Семён Игнатьевич, восемьдесят два. Родной брат третьего.

Астахов поднял голову.

— От чего?

— От старости, — сказал Шмелёв. — Дома, в Ключах. Справка от участкового терапевта, вскрытия не было.

Он собрал листы.

— И вот тебе, кстати, вопрос, который мне не даёт покоя, — сказал он. — Похороны оформлял кто?

— Кто?

— Брат, — сказал Шмелёв. — Тарас Игнатьевич. Лично, в конторе, наличными.

Он захлопнул папку.

— То есть человек, который пятнадцать лет не появляется нигде, — сказал он, — в марте пришёл в контору и оформил брата.

В бане на Заводской его выслушали в конце октября.

Астахов приехал на костылях, и Пашка довёл его до предбанника, и Симоненко поставила ему табурет под ногу, чем немедленно вызвала у Ефима Кузьмича одобрительное хмыканье.

Их было шестеро.

Он рассказал не всё.

Он рассказал, что в области, вероятно, живёт человек, который последние полвека убирает видящих. Что он не Инквизитор и не тварь. Что он из старого рода и делает это по убеждению.

Он не сказал, что этот человек, скорее всего, убил его сестру.

Ефим Кузьмич выслушал и кивнул.

— Знаем, — сказал он.

Астахов повернул голову.

— Что вы знаете?

— Что такие бывают, — сказал слесарь. — У нас про них говорят, только редко и не при всех.

— Что говорят?

— Что раз в поколение кто-то из ваших сходит с ума на порядке, — сказал Ефим Кузьмич. — И начинает подчищать своих. Это, товарищ майор, у нас не тайна. Это у вас тайна.

Стельмах, сидевший у стены, шевельнулся.

— В шестьдесят восьмом году, — сказал он, — в Заозёрье умер человек, к которому я ходил четыре года.

Астахов повернулся к нему.

— Кто?

— Учитель, — сказал дворник. — Видел, как вы. Ему было тридцать лет.

— От чего умер?

— Сорвался в карьер, — сказал Стельмах. — Официально.

— А неофициально?

— А неофициально я его за неделю до этого видел с человеком, — сказал дворник. — Молодым. Лет двадцати пяти. Они разговаривали у школы, спокойно, минут двадцать.

Астахов почувствовал, как всё сошлось.

— Вы его запомнили?

— Нет, — сказал Стельмах. — И вот это, товарищ майор, самое поганое. Я его видел двадцать минут при свете дня и не запомнил.

— Как женщину в очках?

— По-другому, — сказал дворник. — Женщину в очках не запоминают, потому что она такая. А этого я не запомнил, потому что он был никакой. Средний, тихий, вежливый. Я на него посмотрел и забыл.

Он помолчал.

— Я про него вспомнил один раз, — сказал Стельмах. — В девяносто девятом, когда в Волоцке пропала женщина из ваших. Я тогда подумал: похоже.

Глава 65. Должники

Тимохину Веру Андреевну нашли на одиннадцатый день, живой.

Нашёл её Радченко.

Он позвонил Астахову в двадцать три сорок, вне графика, и голос у него был такой, что Астахов сел в кровати раньше, чем услышал первое слово.

— Михаил Сергеевич! Живая!

— Где?

— В Кузнецах, — сказал участковый. — В доме у мужика. Заперта была в комнате одиннадцать суток.

— Состояние?

— Ходит, — сказал Радченко. — Обезвоженная, но ходит. Её в Четвёртую увезли.

— Кто?

— Довбня Анатолий Петрович, шестьдесят два года, — сказал участковый. — Должник. Он по УК должен триста сорок тысяч, у него суд был в июле, и она в суде представляла компанию.

— Ты его взял по пункту три.

— По пункту три, — сказал Радченко с гордостью, которую не смог спрятать. — Я поднял всех, у кого суд за два года. Их семьдесят один. Я их отработал за шесть дней.

— Как вышел на него?

— Он единственный, кто на суд не явился, — сказал Радченко. — И единственный, у кого нет городского адреса: он в Кузнецах, а прописан на Полевой, в квартире, где не живёт.

— И ты поехал.

— И я поехал, — сказал участковый. — Сегодня, в семь вечера. Я, честно говоря, ехал просто отметиться, у меня уже семьдесят фамилий и никакого чутья, я думал — семьдесят первый и всё.

Он перевёл дыхание.

— Я подъехал, а у него во дворе на верёвке женское бельё висит, — сказал Радченко. — А он один живёт, вдовец с одиннадцатого года.

Астахов молчал.

— Михаил Сергеевич, вы там?

— Тут, — сказал Астахов. — Что он говорит?

— Говорит, что не собирался, — сказал Радченко. — Говорит, что подошёл во дворе поговорить, чтобы она отозвала иск, а она стала звонить в полицию. И он её посадил в машину.

— И одиннадцать суток?

— И одиннадцать суток, — сказал участковый. — Он мне на кухне сказал: «Я каждый день думал, как её отпустить, и каждый день понимал, что уже поздно».

Клименко приехал в больницу в субботу.

Он привёз пакет с яблоками — то же, что привозил Радченко, — и сел на табурет так, будто это был кабинет.

— Тимохину нашли, — сказал он.

— Знаю.

— Радченко написал рапорт, — сказал подполковник. — Там на второй странице абзац, который я вам зачитаю.

Он достал телефон.

— «В организации розыска руководствовался письменными рекомендациями майора Астахова М. С. от 14 сентября, переданными мне в личном порядке в период его нахождения на стационарном лечении», — прочитал Клименко. — «Розыск вёлся по шести направлениям, установленным указанными рекомендациями».

Он убрал телефон.

— Он это написал сам, — сказал подполковник. — Я его не просил.

Астахов молчал.

— Михаил Сергеевич, — сказал Клименко. — Вы лежали одиннадцать дней со штифтом в ноге, и за эти одиннадцать дней в моём отделе раскрыли похищение человека.

— Раскрыл Радченко.

— Раскрыл Радченко по вашей схеме, — сказал Клименко. — И вот это, между