"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Слушаю.

— Мы уходим, — сказал дворник.

Астахов поставил кружку.

— Кто?

— Все, — сказал Стельмах. — Игорь из котельной — в феврале, он отопительный сезон дотянет. Женщина из прачечной — в январе. Я — весной, я вам это в позапрошлом году обещал и не сделал, а теперь сделаю.

— Почему сейчас?

— Потому что Петра не стало, — сказал Стельмах. — А теперь ещё эта женщина в очках. Мы её не любили, товарищ майор, она за нами следила тридцать лет. Но она была из ваших, и пока она была, мы понимали расклад.

Он сцепил руки.

— А теперь ходит человек, который убирает ваших, — сказал он. — И это, если хотите знать, для нас страшнее, чем если бы он убирал нас.

— Почему?

— Потому что мы живём, пока кто-то ведёт учёт, — сказал Стельмах. — Я это семьдесят лет знаю, и Аркаша вам это в письме писал, я знаю, что писал.

Он посмотрел на Ефима Кузьмича.

— А ваших осталось двое, — сказал он. — Вы и мальчик из автосалона.

Ефим Кузьмич поставил фуражку на колено.

— Я остаюсь, — сказал он.

Все повернулись к нему.

— Мне сто двадцать восемь лет и у меня вокзал, — сказал слесарь по осмотру пути. — Я с этого вокзала не уходил ни в двадцать первом, ни в сорок первом, ни в девяносто восьмом.

Он посмотрел на Астахова.

— И вот вам, товарищ майор, третье, чего вы не спросили, — сказал он. — Вы всё спрашиваете, кто вы нам.

— Спрашиваю.

— Так вот я вам отвечу, — сказал Ефим Кузьмич. — Пока вы есть, я тут. Как не станет — уеду в тот же месяц.

Глава 67. Женщина на Стеклова

Ольгу Тимофеевну нашли двадцать шестого ноября.

Она жила на Стеклова, сорок четыре, в однокомнатной квартире на первом этаже, оформленной на женщину, умершую в две тысячи девятнадцатом, — и это Астахов установил только потом, когда стало можно.

Нашла её соседка по площадке: третий день не было слышно воды.

Вызов принял участковый Второго отдела, приехал, вскрыл с понятыми и обнаружил женщину шестидесяти шести лет, лежащую в кухне, у стола.

Смерть выглядела естественной.

Астахов узнал об этом в четверг вечером, от Кожухаря, который позвонил ему в двадцать три сорок.

— Стеклова, сорок четыре, — сказал следователь. — Женщина, около шестидесяти пяти. Личность устанавливается: паспорт на имя Кириченко Аллы Петровны, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, и по базам эта Кириченко умерла шесть лет назад.

Астахов сел.

— Богдан Тарасович. Как она лежала?

— На кухне. Никаких повреждений. Дверь заперта изнутри.

— Что взято?

— Ничего, — сказал Кожухарь. — Деньги на месте, четырнадцать тысяч в тумбочке.

— Бумаги?

— Каких бумаг?

— Любых, — сказал Астахов. — Тетради, папки, коробки, записи.

В трубке было молчание.

— Вот тут интересно, — сказал следователь. — В квартире вообще нет бумаг. Ни одной. Ни книг, ни квитанций, ни фотографий. Это, между прочим, первое, что мне сказал участковый: «пусто, как в гостинице».

Астахов держал телефон.

— Богдан Тарасович, — сказал он. — Возьмите это дело себе.

— Я уже взял, — сказал Кожухарь. — Как только услышал про паспорт.

Гринько работал два дня.

— Ничего, — сказал он в субботу. — Женщина шестидесяти пяти — шестидесяти семи лет. Хроническая ишемия, атеросклероз, всё возрастное. Смерть от острой сердечной недостаточности.

— Совсем ничего?

— Совсем, — сказал эксперт. — Ни следов, ни повреждений, ни признаков борьбы.

Он снял очки.

— И вот одна строчка, которую я вам сейчас скажу, а вы сядьте.

— Я сижу.

— Биологический возраст, — сказал Гринько. — Шестьдесят шесть. Паспортный по документам — шестьдесят шесть.

— Она была человек.

— Она была человек, — сказал Гринько. — И я, признаться, ждал этого меньше всего.

Он положил заключение.

— Астахов, я вам скажу как эксперт, который через месяц уходит и которому нечего терять, — проговорил он. — Если бы вы мне это дело принесли в девяносто седьмом году, я бы написал то же самое и пошёл домой, и был бы прав.

— А сейчас?

— А сейчас я пишу то же самое, — сказал Гринько. — Только теперь я знаю, что это ничего не значит.

Шмелёв нашёл её через двенадцать дней.

Не квартиру и не личность — их установили и без него, через ту же ритуальную контору и через агента Куща, который, услышав описание, побледнел и рассказал всё за час.

Шмелёв нашёл другое.

— Мишань, — сказал он, входя в кабинет. — Помнишь банкомат?

— Какой?

— Бережной Тарас Игнатьевич, — сказал Шмелёв. — Пенсия на карту, снимает наличными раз в месяц, всегда в одном банкомате в Ключах, всегда в первых числах. Пятнадцать лет.

— Помню.

— Так вот. — Шмелёв положил распечатку. — В ноябре он снял не там.

Астахов взял лист.

— Двадцать четвёртое ноября, семнадцать двадцать восемь, — прочитал он. — Северодольск, улица Стеклова, дом сорок.

Он поднял голову.

— Сорок, — сказал Шмелёв. — А она жила в сорок четвёртом. Это соседний дом, Мишань. Там магазин на первом этаже и банкомат в тамбуре.

Астахов положил лист на стол.

— За два дня до.

— За два дня до, — сказал Шмелёв. — И, слушай, я тебе скажу самое смешное: он снял двенадцать тысяч. Свою обычную сумму.

— Почему смешное?

— Потому что он приехал в город, где ему нельзя светиться, — сказал Шмелёв, — и всё равно снял пенсию, потому что первые числа прошли, а он привык.

Он сел.

— Я двенадцать лет говорю новичкам одно и то же, — сказал он. — Люди сыплются не на замысле. Люди сыплются на привычке.

Кожухарь выслушал их в понедельник, в своём кабинете, при закрытой двери.

Он слушал сорок минут: про банкомат, про пятнадцать лет без следов, про похороны брата в марте, про то, что квартира на Стеклова была снята на имя покойной и что бумаг в ней не осталось.

Про остальное Астахов не говорил.

— Хорошо, — сказал следователь наконец. — Теперь я скажу.

— Слушаю.

— У меня труп женщины, которая жила по чужому паспорту, — сказал Кожухарь. — Причина смерти