"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Она сказала: год».

Дальше страница была пустая.

А на следующей, одиннадцатым апреля, стояла одна строка, написанная не рукой Ольги — другим почерком, крупным, старательным, с наклоном не в ту сторону, как пишут люди, которых учили писать очень давно:

«Не надо было ей год.

Т. Б.»

Гаевого он перевёз в город в первых числах декабря.

Это было решение против всякой логики, и Астахов принял его после четырёх дней размышлений.

— Роман Валентинович, возвращайтесь домой, — сказал он.

Гаевой посмотрел на него так, будто ослышался.

— Вы серьёзно?

— Совершенно.

— Ко мне приходил человек, который вам сестру, — сказал Гаевой. — Он знает, где я живу, где работаю и сколько записей у меня в тетради. И вы говорите — возвращайтесь.

— Говорю.

— Почему?

Астахов помолчал.

— Потому что он сказал вам правду, — сказал он. — «Ты пока один, и тебе ничего не будет».

— И вы ему верите?

— Верю, — сказал Астахов. — Он пятьдесят четыре года не сделал ни одного лишнего движения. Он приходит только за теми, кто начал собирать.

Он посмотрел на Гаевого.

— Вы не собираете, — сказал он. — У вас собака, работа в автосалоне и одиннадцать записей во второй тетради.

— А если я начну?

— Не начинайте, — сказал Астахов.

Гаевой долго молчал.

— Михаил Сергеевич, — сказал он наконец. — Я вам скажу неприятное.

— Говорите.

— Вы меня сейчас оставляете одного, — сказал он. — Вы это называете безопасностью, но вы меня просто убираете подальше от себя.

Астахов не ответил сразу.

— Да, — сказал он.

— Спасибо, — сказал Гаевой. — За «да» спасибо. Я думал, вы будете объяснять.

Он поднял воротник.

— Я вернусь в город, — сказал он. — Я, честно говоря, и сам хотел, мне тут одному тошно. Но я вам одно скажу, и вы это запомните.

— Слушаю.

— Я к вам не приеду, — сказал Гаевой. — Ни разу. Я вам буду звонить, а приезжать не буду, и это не потому, что я вас боюсь.

— А почему?

— Потому что вы за три года четверых похоронили, — сказал он. — Я считал по газетам и по вашим словам. И я не хочу быть пятым, и я не хочу, чтобы вы меня хоронили.

Он посмотрел в сторону.

— Вот такой я оказался, — сказал Гаевой. — Мне двадцать девять лет, и я трус.

— Вы не трус, — сказал Астахов.

— Тогда кто?

— Вы один, — сказал Астахов. — Как написано.

Глава 69. Двенадцатое декабря

Дом на Тополиной загорелся в ночь на двенадцатое декабря, в час пятьдесят.

Астахова в нём не было.

Он ночевал в городе, на Восьмой Заводской, потому что накануне до одиннадцати сидел с Кожухарём над постановлением, а с ногой ездить в Слободу на ночь было тяжело.

Симоненко Валентина Ивановна спала в дальней комнате, в той, где стояли книжные полки и где за фальшивой стеной была дверца.

Она потом рассказывала это четыре раза — участковому, дознавателю, следователю и Астахову, — и все четыре раза одинаково.

— Я проснулась от того, что меня тянут за ногу, — сказала она.

— Кто?

— Не знаю, — сказала банщица. — Я спала, а меня взяли за щиколотку и потащили с кровати. Я упала на пол и подумала, что это сон.

— Дальше?

— Дальше я поняла, что дым, — сказала Симоненко. — И что дверь в сени горит. И что меня волокут по полу спиной вперёд, в кухню.

— Вы кричали?

— Я не помню, — сказала она. — Я помню, что не могла встать. Меня тащили, и я не сопротивлялась, потому что у меня в голове было только одно: я знаю, кто это.

Её вытащили через кухонное окно.

Стекло было выбито изнутри, рама выломана, и на подоконнике потом нашли сорванную занавеску.

Симоненко очнулась на снегу в четырёх метрах от дома, в ночной рубашке, босая, с ссадиной через всю поясницу.

Рядом с ней на снегу лежала «Книга родов и обличий».

Пожарные приехали в два четырнадцать.

Дом номер двенадцать по улице Тополиной горел с двух сторон: от сеней и от заднего крыльца, и это было первое, что записал дознаватель Гуцу, потому что за десять месяцев после Слободы он научился смотреть.

Тушили до пяти.

Дом выгорел на две трети. Уцелели кухня, задняя стена и — потому что кирпич не горит — подвал.

Астахов приехал в два сорок.

Он приехал на такси, потому что за руль ему было ещё нельзя, и потом два часа стоял у забора, опираясь на трость, и не помнил, кто и что ему говорил.

Симоненко сидела в машине скорой, укутанная в фольгу.

— Валентина Ивановна.

— Живая я, — сказала она. — И вон, книжка ваша.

Книга лежала у неё на коленях.

Обложка была тёплая и в саже. Углы обгорели. Внутренний блок не пострадал.

— Как? — сказал Астахов.

— Не знаю, — сказала банщица. — Я на снегу очнулась, а она рядом лежит.

Она посмотрела на дом.

— Он её вынес, — сказала она. — Сначала меня, потом её.

В подвал он спустился в семь утра, когда разрешили.

Свод не пострадал: кирпич, полтора метра земли сверху и лестница из кирпича.

Стеллажи стояли на месте.

Четыреста шестьдесят книг. Двенадцать дедовых тетрадей. Тридцать девять тетрадей Гнатюка и Терещенко. Жестянки с медью. Деревянный ящик с сорока с чем-то штуками гранёного железа.

Картотека Пашки — двести восемьдесят одна карточка в обувной коробке.

Ватман на стене, с датами и с последней строчкой «Я — узел. Их десять».

Всё было цело.

Дым дошёл только до третьей ступеньки.

Астахов сел в кресло и просидел там минут двадцать.

Потом он поднялся наверх, в то, что осталось от сеней, и стал искать.

Он искал два часа, разгребая тростью и рукой, и Пашка приехал и искал вместе с ним, и оба знали, что ищут, и оба не говорили этого вслух.

Они нашли его в углу за ларём.

Астахов потом не смог бы описать, что именно они нашли, и не пытался.

Он только сказал Пашке:

— Принеси мешок.

Они вынесли это вдвоём и закопали в дальнем конце участка, у самого оврага, где земля