"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Улица Луговая была третья от реки.

Дом номер семь стоял в середине: пятистенок, крашеный в зелёное лет двадцать назад, с шиферной крышей и заколоченной времянкой.

Забор был низкий и целый. Калитка на щеколде.

Снег во дворе лежал ровно и нетронуто.

— Мишань, — сказал Шмелёв, оглядев. — Тут месяц никто не ходил.

— Не месяц, — сказал Радченко. — Снег лёг двенадцатого. Значит, три недели.

Они постучали.

Никто не открыл.

Тогда Радченко пошёл к соседям — и это было единственное, что он умел лучше всех на свете.

Он вернулся через сорок минут.

— Значит, так, — сказал он. — Живёт один. Второй год без брата. Тихий, вежливый, не пьёт. Здоровается.

— Когда видели последний раз?

— Разброс, — сказал Радченко. — Одна говорит: в конце октября. Вторая — на той неделе. Третий сказал: да он тут всегда.

— Это как?

— Это, Михаил Сергеевич, значит, что его никто не видел и все думают, что видели, — сказал участковый. — Я такое встречал у одиноких стариков: они настолько привычные, что их перестают замечать.

Шмелёв обошёл дом по периметру.

— Мишань, — позвал он с задней стороны. — Иди сюда.

С задней стороны, под навесом, была вторая дверь.

И к ней вела тропинка — узкая, утоптанная, свежая.

Она шла от калитки в огород, вдоль забора, за баней, и выходила на задворки, где начиналось поле.

По ней ходили постоянно.

— Он входит с огорода, — сказал Шмелёв. — А парадное крыльцо не трогает три недели, чтобы снег лежал ровно.

Он посмотрел на Астахова.

— Мишань, ему семьдесят девять лет, — сказал он. — И он всё это время думает.

Дверь была не заперта.

Они вошли втроём, по всем правилам, с понятыми из соседнего дома — Радченко привёл их за пять минут, — и осмотр оформили как положено, с фотографированием и с описью.

В доме было чисто и холодно: печь не топлена дня три, но и не остыла до стен.

Комната. Кухня. Сени.

Кровать заправлена по-солдатски. Стол. Два стула. На стене — календарь за этот год, с отмеченными днями.

Ни одной фотографии.

Ни одной книги, кроме двух: справочник фельдшера издания шестьдесят второго года и «Определитель птиц средней полосы».

В шкафу — одежда, зимняя и летняя, всего восемь предметов.

Лида Ковач, приехавшая через полтора часа из города, работала до темноты.

— Миш, — сказала она, — я тебе так скажу: тут живёт очень аккуратный старик.

— И всё?

— И всё, — сказала Лида. — Я сняла с чашки, с чайника, с дверных ручек. Отпечатки одни, мужские. Если он не в базе — они нам ничего не дадут.

— Он не в базе.

— Тогда мы взяли отпечатки человека, которого нет, — сказала она.

Клименко вызвал его девятнадцатого декабря.

На столе у подполковника лежала распечатка — Астахов узнал её по формату раньше, чем прочитал.

— Садитесь, — сказал Клименко. — Читайте.

Это был список запросов, сделанных за ноябрь и декабрь по его учётной записи.

Сорок один запрос.

Бережной Т. И. — базы адресные, пенсионный фонд, ГИБДД, медстрахование, кадастр, суды, банкоматы.

Терещенко О. Т. — то же самое.

Кириченко А. П. — то же самое.

Похозяйственные книги Ключей и Заозёрья.

Архив загса за девяносто восьмой год.

Астахов дочитал и положил лист.

— Всё верно, — сказал он.

— Разумеется, верно, — сказал Клименко. — Это ваши запросы, я их не выдумал.

Он сцепил пальцы.

— По какому делу?

— По делу Кожухаря о подделке документа, — сказал Астахов. — Есть поручение.

— Поручение на одиннадцать запросов, — сказал подполковник. — Я его читал. А тут сорок один.

Он откинулся.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Помните наш разговор в апреле?

— Помню.

— Я вам сказал: пока раскрываемость вдвое выше отдела, я не трогаю, — сказал Клименко. — В день, когда вы завалите первое дело, я подниму все ваши запросы.

— Я помню дословно.

— Так вот, — сказал подполковник. — Вы не завалили ни одного.

Астахов поднял голову.

— За четыре года у вас девятнадцать дел и девятнадцать раскрытий, — сказал Клименко. — И я сижу и понимаю, что условие, которое я сам поставил, не наступит никогда.

Он побарабанил пальцами.

— И тогда я задал себе другой вопрос, — сказал он. — Не «чем он занят», а «что будет, если он остановится».

— И?

— И у меня получилось плохо, — сказал Клименко. — У меня получилось, что если вы завтра уйдёте, я потеряю не сотрудника. Я потеряю способ работы, которого больше ни у кого нет.

Он подвинул распечатку обратно.

— Заберите, — сказал он. — Я её не подшивал.

Астахов взял.

— Артур Богданович.

— Не благодарите, — сказал подполковник. — Я вам не одолжение делаю, я делаю выбор. Я выбираю не знать.

Он посмотрел на него.

— Гурьев мне в позапрошлом сентябре сказал про вас одну фразу, — сказал Клименко. — При передаче дел, за пять минут, в коридоре.

— Какую?

— «Астахова не проверяй, — сказал подполковник. — Проверишь — потеряешь».

Тетради лежали на столе.

Две общие тетради в клетку, положенные ровно, одна на другую, посреди пустого стола, накрытые чистым полотенцем.

Астахов снял полотенце в перчатке.

На первой обложке рукой Ольги Терещенко было написано: «2023».

На второй: «2024».

Он стоял и смотрел на них, и Шмелёв стоял рядом и молчал.

— Мишань, — сказал он наконец. — Это то, что ты искал?

— Это то, что она не досчиталась, — сказал Астахов.

Он открыл вторую.

Записи шли, как всегда у неё: коротко, по датам, о людях.

Он листал, пока не дошёл до апреля позапрошлого года.

«2.04. Пришла. Астахова А. С., 26 лет, Гагаринская 41-96. Сестра того майора. Видит с августа. Медь при ней.

3.04. Приходила. Спрашивает правильно.

4.04. Приходила.

6.04. Приходила. Рассказала ей про тихих и про учёт.

8.04. Рассказала ей про девять листов. Она молчала двадцать минут, потом спросила: «А вы сами в это верите?» Я сказала: я по этому живу.

9.04. Вернула медь у моста. Пришла после, была спокойная.

10.04. Пришла вечером. Сказала: их надо собрать.

Я сказала: тебя за это убьют, и это будут свои.

Она сказала: значит, надо успеть до того, как узнают.

Я