"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— сказал он. — Мне двадцать девять лет, и я третий месяц живу так, как будто прячусь. И я не понимаю, я правда прячусь или я себя накрутил.

Астахов помолчал.

— Роман Валентинович, вы работаете?

— Работаю. В салоне.

— Собаку выгуливаете?

— Дважды.

— Мать навещаете?

— Раз в неделю.

— Значит, вы не прячетесь, — сказал Астахов. — Вы завели дачу. Это делает половина города.

Гаевой засмеялся — впервые за всё их знакомство.

— Вы сейчас серьёзно? — сказал он.

— Совершенно, — сказал Астахов. — Роман Валентинович, я вам в июне сказал: это не дар и не миссия. Свойство зрения. Оно ничего от вас не требует.

— Но метку-то поставили.

— Метку поставила женщина, которая хотела, чтобы я вас увёз, — сказал Астахов. — И она этого добилась.

Гаевой сидел молча.

— А если она соврала? — сказал он.

— Тогда я узнаю, — сказал Астахов. — И тогда вы узнаете от меня в тот же день.

Кожухарь пришёл на девятый день, вечером, после работы, и принёс апельсины, потому что «в больницу носят апельсины, я проверял».

— Богдан Тарасович.

— Не вставайте, — сказал он и сел. — Я по двум вопросам, и оба не по делу.

— Слушаю.

— Первый: Тимохина, — сказал следователь. — Я взял её себе.

Астахов приподнялся.

— Дробот в отпуске.

— Дробот в отпуске, а женщина в розыске девятые сутки, — сказал Кожухарь. — Я забрал материал и веду сам. Мне, если честно, надоело смотреть, как у вас в отделе гриппуют.

— Что по ней?

— Ничего, — сказал Кожухарь. — И вот тут я хочу вас спросить как оперативника, потому что у меня двадцать четыре года следствия и ноль результата.

— Спрашивайте.

— Что бы вы делали на девятые сутки?

Астахов подумал.

— То же, что на третьи, — сказал он. — Только внимательнее.

— То есть?

— На третьи сутки все версии свежие и все кажутся равными, — сказал Астахов. — На девятые из них осталась одна-две, и обычно та, которую отработали формально.

Кожухарь кивнул.

— Должники, — сказал он.

— Радченко их отрабатывает.

— Радченко отработал шестьдесят из семидесяти одного, — сказал следователь. — И, между нами, он делает это лучше, чем половина моих.

Он помолчал.

— Второй вопрос, — сказал он.

— Слушаю.

— Мой брат, — сказал Кожухарь.

Астахов лежал не двигаясь.

— В апреле вы мне сказали, что таких, как он, было ещё двое, — сказал следователь. — И что оба умерли.

— Сказал.

— С тех пор прошло полгода, — сказал Кожухарь. — Вы что-нибудь узнали?

Астахов смотрел в потолок.

Он думал две вещи одновременно.

Первая: перед ним сидит следователь с двадцатичетырёхлетним стажем, который сам инициировал эксгумацию родного брата, потому что не мог жить с несделанным.

Вторая: этому следователю сорок семь лет, у него дочь и работа, и он единственный в городе человек, который может дать законный ход чему угодно, и если он начнёт копать всерьёз, его тоже посчитают.

— Узнал, — сказал Астахов.

— Что?

— Что ваш брат — не первый и не второй, — сказал он. — Что таких, как он, за пятьдесят лет было больше десятка. И что все они умерли обыкновенно.

Кожухарь очень медленно кивнул.

— И это делает один человек, — сказал он.

Астахов повернул голову.

— Почему вы так решили?

— Потому что я двадцать четыре года читаю дела, — сказал Кожухарь. — Когда у вас десяток одинаковых смертей за полвека и все обыкновенные — это либо совпадение, либо один аккуратный человек. Совпадение я исключил в апреле.

Он посмотрел на свои руки.

— Михаил Сергеевич, я вас об одном попрошу, — сказал он. — Когда узнаете, кто он, — не приходите ко мне.

Астахов поднял брови.

— Не понял.

— Не приходите, — повторил Кожухарь. — Я двадцать четыре года служу и я знаю, чем это кончится: я возбужу, я соберу, и мне это через месяц заберут наверх, и там его либо не найдут, либо найдут и не докажут, потому что у него полвека и ни одной экспертизы.

— И что тогда?

— А тогда, — сказал следователь, — он узнает, что его ищут. И начнёт торопиться.

Он встал.

— Так что вы сначала найдите, — сказал он. — А потом мы вместе подумаем, что с этим делать законно. Именно в таком порядке, Михаил Сергеевич. Не наоборот.

Пашка приехал в субботу и просидел два часа.

Он привёз домашнюю еду в трёх контейнерах, потому что Симоненко узнала и наготовила.

— Она тебе передала, — сказал Пашка. — И велела сказать, что дом стоит, жилец на месте, а грядки она вскопала.

— Передай спасибо.

— Сам передашь, — сказал Пашка. — Она в среду приедет.

Он поставил контейнеры на тумбочку и сел.

— Брат. Я в подвале сижу один вторую неделю, — сказал он. — И мне там теперь нехорошо.

— Почему?

— Потому что там пусто, — сказал Пашка. — Раньше я приходил и знал, что ты в среду придёшь. А теперь я знаю, что ты в больнице, и оно из подвала стало... — Он поискал. — Оно стало складом.

Астахов молчал.

— Я тут одну штуку сделал, — сказал Пашка. — Ты не ругайся.

— Говори.

— Я картотеку доделал, — сказал он. — Ты её начал в двадцать четвёртом и бросил на середине. Я закончил.

Он достал из сумки коробку — обувную, с ровно нарезанными карточками.

— Тут вся книга, — сказал Пашка. — Двести восемьдесят одна статья. На каждой карточке: название, где живёт, признаки в три слова, лист и слово внизу.

Астахов взял коробку.

— Двести восемьдесят одна?

— Двести восемьдесят одна, — сказал Пашка. — Я посчитал. И знаешь, что получилось, когда я разложил по приговорам?

— Что?

— «Безвредна» — сто девяносто четыре, — сказал Пашка. — «Опасен при условии» — шестьдесят три. «Истреблять» — двадцать четыре.

Он посмотрел на брата.

— Двадцать четыре из двухсот восьмидесяти одной, — сказал он. — Восемь процентов, брат. Девятьсот лет наш род ходил и смотрел, и в девяноста двух случаях из ста написал: не трогать.

Астахов держал коробку на коленях.

— И вот я сижу в