Начерно - Е.Л. Зенгрим

с потолка, писк потревоженной крысы – и вот тебе бехровский отстойник. Почти бесконечный туннель, куда с поверхности стекает мерзость городских улиц. Здесь чертовски темно, даже для меня, и остается только гадать, что за зловонная жижа хлюпает под ногами. Но оно и к лучшему, что не видно деталей… Даже Лих, кажется, специально держит масел-фонарь повыше: дрожащий свет скользит по лоснящимся стенам, гладит поросли чего-то противного, прикипевшего к потолку клубками мокрых ниток… Но под ноги – ни-ни! Рассмотришь вдруг, в чем вязнут башмаки; разглядишь, что наступил вовсе не на мертвую крысу, – и прощайте, утренние миксины, так уютно осевшие в желудке!

Сейчас я сам чувствую себя миксиной, вымокшей, выпачкавшейся, одуревшей от вони. Черт знает, чем они живут и в каких каналах водятся, но отстойник – самое подходящее место для такого рыбочервяка.

На липких стенах коллектора поблескивают слизни, кишащие меж кирпичами. Жирные, неопределенного цвета, они сползаются в целые желейные стада вокруг полукруглых прогалин – туннелей поменьше. Те перекрыты решетками, старыми и ребристыми от ржавчины, и сквозь рыжие прутья течение приносит сточные воды. Не жидкие, но и не вязкие, они хлещут натужными толчками, как будто туннели простужены и прокляты вечно сморкаться. Хлам, помои и дикая вонь – вот она вся, изнанка бехровского лоска.

Нога вдруг путается в чем-то, и я, чтобы не упасть, шлепаю подошвой по жиже. Брызги летят в стороны, и Лих грязно ругается.

– Можно поаккуратнее?! – шипит он, осматривая свои модные бриджи. Чуть ниже колена на темно-синей ткани, кажущейся почти черной в сумраке подземелья, мокро блестит. Парня передергивает, и масел-фонарь скрипит в его ладони.

– А чем ты думал, дружище, одеваясь как на свиданку? – огрызаюсь я, ощущая, как что-то холодное и липкое затекает в башмак.

– А как еще-то? – Лих пытается оттереть пятно, но только сильнее размазывает, марая пальцы. Поднеся их к носу, он сдавленно кашляет, совсем как кот, наглотавшийся шерсти. – Что мне, в комбезе идти типа по городу?!

– Как будто комбез будет хуже твоих обшварканных шмоток. – Я оставляю его позади, стараясь не замечать, как хлюпает в башмаке. – Или обратно ты не через город собираешься?

– Ой, да иди ты! – бросает Лих мне вслед. И это вместо справедливого «извини, Бруг, ты мудрец, а я просто не подумал, потому что тупой».

Коллектор не меняется. Он совершенно тот же, что одну, что две сотни шагов назад. И готов поклясться, впереди нас ждет всё та же однообразная клоака. Пока Лих гремит позади фонарем, переживая за свои дурацкие обновки, я тщетно всматриваюсь в темноту. Даже прикусываю губу – как надо, до соли на языке, но лучше не становится: уж слишком мало времени прошло с тех пор, как я обращался в последний раз. Нечистый жутко ленив, когда напитается. И вдобавок он та еще сволочь, чтобы помогать мне без повода, а повод у него один – вдоволь наиграться с мягкими человеческими телами.

Даже нюх – и тот почти оставил меня. Чтобы выделить хоть один запах из смрадного воздуха, мне приходится стоять недвижно. Застыть, превратиться в огромный собачий нос, вдохнуть поглубже всю эту вонь, от которой хочется расчихаться до крови… И ничего. Когда ты просто человек, помойка всегда пахнет помойкой, сколько ее ни нюхай. А эта помойка была однообразной до сверби в ноздрях. Однообразие всегда меня раздражало. Здесь, в подвале кирхи, да даже в Глушоте… Однообразие превращает тебя в самозванца, который живет твою жизнь за тебя, и делает это невообразимо скучно.

– Эй, дружище, – окрикиваю я Лиха, чтобы как-то отвлечься. – А на кой черт тебе это всё?

– В смысле, дядя? – Масел-фонарь высвечивает его недовольно насупленные брови. – Можешь даже не уговаривать меня свалить, я тебе…

– Да я не об этом, – отмахиваюсь я. – Как тебя в цех занесло?

– А… – Лицо парня расслабляется, и он откидывает со лба вьющуюся прядь, чтобы снова сморщиться от запаха пальцев, поднесенных опрометчиво близко. – Ну, мы типа выросли при цехе. С Вилкой то есть. Дед нас еще в пеленках сюда приволок, – Лих мнется, опустив глаза, – с мусорной кучи.

– Ты Бруга этим не разжалобишь. – Я отворачиваюсь, чтобы он не заметил, как дернулось веко. – Не вы одни без мамки росли, пол-Запада таких. И подчас безотцовщина, скажу я тебе, бывает лучше некоторых батек.

– У тебя, выходит, такой батька был? – Лих шлепает следом.

– Неважно. Ни тебе, ни мне до него дела нет. – Сплевываю вбок, отправляя вслед за слюной и дурные воспоминания. Там-то, в дерьме и соре, самое им место. – Лучше скажи старине Бругу, почему ты еще здесь. Вырос при цехе – и ладно, а дальше? Что, не можешь от Табитиной юбки оторваться?

– Во-первых, у Табиты штаны, – доносится сзади обиженно. – А во-вторых, ты сука.

– Так все-таки почему? – усмехаюсь я, чуть повеселев. – Тебе бы девок клеить и воробьев стрелять, а не в помоях по пупок лазать. Подался бы в Хаззскую лигу, там каждая вторая – чья-то богатая дочь. Они-то любят смазливых мальчиков.

– Может, это типа мое призвание! – заносчиво выпаливает Лих, зачастив ногами, чтоб поравняться со мной. – Ну, я не про девушек… Не только про них! В Бехровии быть охотником на нечисть почетно, если ты не знал.

– Ну-ну, здесь-то всё прямо вымазано этим твоим почетом.

– А вот посмотрим скоро! – кривится Лих, потрясая ножнами Сираля. – Не тот герой, кто через постель стал важной шишкой, а тот, кто сам, клинком, пробился. А я пробьюсь, дядя! Из низов да в самые верхи!

– Что, подвинешь Табиту, чтобы напиваться вискарем из ее мастерского бокала? – фыркаю я. – Это-то предел твоих мечтаний?

– Тебе не понять, – задирает он подбородок. – Когда-нить я стану таким цеховиком, что Белое братство мне кланяться будет. И все те, кто предал нас за монету, станут обратно проситься. Типа: «Пустите-примите, господин-мастер Лих!», «Хотим под вами на дело ходить, мастер Лих!»

– Величия не будет, когда не готов идти по головам, – возражаю я. – Вот стервосестра твоя похожа на такую. Замешкаешься – прирежет. А ты… наивный еще.

– Думаешь, дядя, я не такой? Не решительный? Слабый типа? – Лих вдруг замирает, широко расставив ноги, и шпага его скользит из ножен. В отблесках масел-фонаря длинный клинок кажется лентой из желтого света. – Ты сейчас не с Кибельпоттом разговариваешь и не с уличным рваньем. Я – Лих из цеха Хрема! И Лиха в Бехровии знают.

– Как самовлюбленного мальчишку, что любит вытаскивать шпагу при любом удобном случае? – Я напрягаюсь, встав в ту же стойку, что и он. – Убери свою зубочистку и не смеши меня