Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Проснулся. – Он зевает, аристократически не размыкая губ. – Давай хавай, и пойдем.

Он наглеет вконец и постукивает сапогом миску.

– Еще раз лапти к моей жратве поднесешь, и я тебя схаваю. – Я многозначительно провожу пальцем по своему лицу. От пробора в смолистых волосах, через нос и до самой бороды. По заросшей линии, где еще недавно белели зубы Нечистого.

– Ой-ой, – закатывает глаза Лих, нехотя отодвигаясь. Парень не знает, что Нечистый надолго ушел в спячку. – Неделю в ведро срал, а тут нате, княжна какая!

Я молча сажусь перед миской. Вчерашние миксины неаппетитно ломаются на языке, а остывший суп черпается сгустками. Даже не разогрели, собаки…

– Хавай быренько, – подгоняет Лих, – времени в обрез.

– А куда нам спешить? – с набитым ртом спрашиваю я.

– На дело, куда еще! – фыркает Лих. – Все уже разошлись с первыми петухами, а меня запрягли с тобой нянчиться…

Парень и правда уже собрался «на дело». Облегающие темно-синие бриджи, такого же цвета блуза и сверху – лазурный жакет, украшенный новомодным серебристым узором, что называли «аргальским огурцом». По имени Аргалии, города-порта, чьи торговые армады бороздят Спорное море. Вообще, в каждом порте Хаззской лиги, от Эстура до собственно Хаззы, постоянно изобретают свои «огурцы». И каждый год рынки всего Запада ломятся от новых выдумок приморского бомонда.

– А чего ж ты меня не разбудил, если так от скуки изнываешь? – щурюсь я.

– Ну, э-э-э… – мямлит Лих. В полумраке кирхи кожа его лица кажется неровной от густой россыпи веснушек. – Я как бы беспокоить не хотел…

– Или просто дрых здесь, натирая дыры на портках.

– Ничего не дрых! И нет там никаких дыр, – надувает губы Лих, мигом сев на стуле ровно. – Откуда дыркам взяться, когда одежда только-только куплена?

– А с каким расчетом покупал? – ухмыляюсь я. – Что карманники будут разбегаться, едва завидев твой благородный голубой оттенок?

– Доел, я смотрю?! – Лих вскакивает со стула, и выражение его по-девчачьи ладной мордашки сменяется на уже знакомое мне, въедливое и злое, как у его стервосестры. – Тогда вставай и идем, дядя.

– Эх, малый, разве не учили тебя, как важен первый прием пищи? – посмеиваюсь я, отодвигая прочь тарелку с ободком из застывшего жира.

– А тебя разве не учили, что карманники – не забота доблестных цеховиков? – передразнивает Лих.

– А что же тогда забота? Девки и вино, наверное?

– Ну да… Ну, то есть нет, не главная забота. – Парень снова становится самим собой, замешкавшись и расслабив мышцы лица. – Наша забота – это твари всякие, само собой. Типа… нечисть там, одержимые… Ой, короче, покажу тебе всё сегодня!

– А оружие мне полагается? Цепь какая-нибудь, например? Например, моя? – Я поднимаю бровь, с опаской отхлебывая мутно-коричневое нечто из стакана. На поверку это просто-напросто травяной отвар. Подслащенный медом, он не утратил горечи, но дарит сносное шалфейное послевкусие.

– Таби… ну, мастер Табита то есть, не велела, – пожимает плечами Лих. – Говорит, ты на волоске висишь, и «испытательный срок расставит всё по местам, ага». Да и черт его знает, где твоя цепочка…

– Бред какой-то. – Я со стуком опускаю стакан на стол. – Мне что, залож… одержимых поцелуем разлучать? – даже ввинчиваю таборянские словечки, обомлев от такого абсурда. – Или вежливо просить их повеситься на ближайшем столбе?!

– Да не трусь ты, Бруг. – Лих самодовольно задирает острый подбородок, и по лбу его рассыпаются кудри цвета ячменного пива. – Как положено, любому новобранцу дают цеховика-наставника. А у тебя их целых два! Первый – это я, если ты не понял…

– А второй? – хмыкаю я, уже предвкушая незабываемое наставничество.

– Великолепный Сираль, конечно! – торжественно заявляет Лих и, нагнувшись к спинке стула, вдруг резко выпрямляется, как тетива болтомета после выстрела.

Металлически чиркает, и в вытянутой руке «цеховика-наставника» возникает длинная шпага, та самая, что гнала мою Шенну в Прибехровье. Чертова шпага… Однако выполнена неплохо. Пусть клинок ее с нехарактерным желобком и много шире, чем у шпаг дуэльных, но отполированная до блеска чашка, защищающая кисть руки, выглядит статусно. Она не из золота и даже не позолочена, да уж больно хитро и тонко сплетены ее дужки.

– Ну, как он тебе? – с плохо скрываемым возбуждением интересуется Лих.

– Нормальный, – с видом ценителя киваю я.

– Просто нормальный?! – Лих возмущенно разрубает над столом невидимую нечисть.

– Хороший.

– Потрясающий! – возмущенно протыкает воздух Лих. – Ты должен сказать, дядя, что это лучший клинок отсюда и до самой Льдечии!

– Да-да, лучший, – соглашаюсь я, а сам прикидываю, за сколько злотых можно заложить эту игрушку в ломбарде. – А чего Сираль-то?

– А, так его ворожей-кузнец назвал. Ну, он-то сам из Хаззы. И говорил, типа это по-местному… Какая-то самая хищная и свирепая морская птица, вот.

– Чайка, что ли? – усмехаюсь я.

– Сам ты чайка! – Лих возвращает шпагу в ножны. С нажимом так, словно в наказание прячет «лучший клинок» от моих недостойных глаз. – Чайками крылатых крыс зовут, я это точно слышал. А то птица! Хищная, морская!

– Ладно, – вздыхаю я. – Раз хищная и морская, то безоружный Бруг спокоен за свою безопасность.

– Вот и сразу бы так, – вновь задирает подбородок Лих, подхватывая со стула мятый плащ винного цвета. – А теперь пошли уже, не то ошейник твой…

Я сглатываю, вспомнив про счетчик, на который поставлена моя жизнь. Стальная удавка сразу как-то ощутимее стягивает мне горло, и я спешно поднимаюсь на ноги.

– И правда… – Шнурую куртку до середины, и та согласно скрипит. – Пора бы Бругу размяться…

– Тогда за мной, новобранец!

…А когда Бруг разомнется, вы завизжите от восторга перед его мощью. Но от восторга – только вначале.

* * *

Я впервые увидел город при свете дня. Впрочем, Прибехровье так и осталось серым, безрадостным муравейником работяг. Запыленными легкими угольщика, что кашляют трубным чадом и отработанной сажей. Солнце, взобравшееся по склонам гор, не делало этот утлый райончик краше – наоборот.

Здесь было несравненно чище, чем в каком-нибудь Стоцке, тонущем в помоях и уличных свалках, но нищая убогость улиц резала глаза. Веками не мытые, местами заколоченные окна даже не намекали на радушие жильцов. Ободранные фасады бараков пестрели кривыми надписями, либо похабными до примитива, либо состоявшими из символов, значения которых я не понимал.

Лих вел меня по узким замызганным улочкам, которые бесконечно виляли и разветвлялись, так и норовя увести в слепые дворики. Из одних дворов тянуло куриным пометом и горелой снедью, из других – спиртом. Мой чуткий нюх радостно оживал, припоминая запахи давно забытой панацеи от любых невзгод, но Лих предостерег ходить туда, особенно в потемках. Мол, самогоном, которым торговали