Начерно - Е.Л. Зенгрим

Лих внезапно умолкает, словно сболтнул лишнего. Он опускает взгляд в стол, а Табита меняется в лице.

– Лих, етить тебя… – шепотом ругает его Строжка.

– Мы засиделись, – гробовым тоном объявляет мастер. – Подъем рано, а вы тут… языками чешете.

– Ну, я просто… того… – жалко оправдывается Лих, поскребывая ногтем по пустой миске.

– Отс-с-ставить, – обрубает Табита, поднимаясь из-за стола. Несмотря на количество выпитого виски, движения женщины остаются ровными, чего не сказать о заплетающемся языке. – Я уш-ла. И вам стоит. Строжка, – она бросает на старика холодный взгляд из-под горшка темных волос, – дальше сам.

– Хрок-ха н-ху на? – вопросительно хрюкает свинуш, обнажив желтые клыки.

– Доброй ночи, ага, – завершает она и, накинув на плечи чернильный плащ, пропадает за колонной.

В кирхе воцаряется неловкое молчание. Ровно до тех пор, пока не хлопает входная дверь.

– Это что еще было, дружище? – не выдерживаю я.

– Дядя Яков, – вполголоса повторяет Лих, – больная тема…

– Лих, ёкарный ты балбес! – скрипит на него Строжка, строго сверкнув стеклышками очков. – Помолчи-то уж, ради богов. Тебя в разведку не возьмешь, всё-то выболтаешь…

– А я что? – Лих надувает губы. – Я ничего…

– Ой, – отмахивается дед, – чем трепаться попусту, ступай-ка и проводи братца Бруга до его комнаты.

– Понял-понял, дед, только не зуди, – фыркает Лих.

– Мне кто-нибудь уже расскажет грязные тайны цеха или нет? – не унимаюсь я.

– Всё-всё, разговорчики завтра, молодежь, – ворчит старик. – Я встану с зарей-то, дык тогда и ошейник утром налажу, пока спать будешь… Всё настроение отбили, экие вы.

Собравшись пойти прочь, я закатываю глаза, но тут же вспоминаю про котелок на столе, уже успевший расстаться с жаром и паром.

– Погоди, дружище, а добавка?

Но Строжка, оказывается, сложил очки в кармашек на груди и куда-то уковылял. Уверен, он прекрасно расслышал мои слова, но прикинуться глухим ему показалось лучшим выходом. Удобно ты придумал, ушлый старикан.

В обеденной остался только немногословный свинуш. Хорха уже схватил котелок в охапку и другим копытцем сгребает грязные плошки-поварешки в свернутую скатерть.

Ну и Лих, конечно, опершись о колонну, напевает какой-то незнакомый мотив. Парень старается принять праздный вид, но не высказанная им обида повисла в воздухе, явная и почти осязаемая.

– Ты там скоро?

– Да-да, дружище, – усмехаюсь я невесело. – Уже не терпится осмотреть свои хоромы.

Скорей бы спать – и с головой в рабочие цеховые будни!

Нет, шучу.

* * *

Мое новое жилище роскошью не отличается. Горемыку Бруга поселили в полупустом двухэтажном бараке, возведенном на заднем дворе, между кузней и дощатым гаражом для мудреных местных кибиток. Лих рассказал, что раньше, когда цехом руководил таинственный дядя Яков, бараки были битком: цеховиков селили по двое-трое и даже делили здание на мужскую и женскую части.

Куда пропал Яков – тайна, покрытая мраком. Но какая бы участь его ни постигла, ныне цех Хрема находится в упадке. Большинство цеховиков плюнуло на Табиту и разбежалось по городу: одни вступили в Белое братство и иные цеха, другие подались в констебли или вольные кондотьеры, что охраняли питейные заведения и усадьбы богачей. А третьи встали на путь криминала. К счастью для этих третьих, Калека, личность даже более загадочная, чем таинственный Яков, своим бандюгам платил щедро.

В цехе Хрема осталась лишь жалкая горстка – и заселила второй этаж бараков, где было суше осенью и меньше насекомых летом. Нижний этаж остался под склад всякого хлама, наследия лучших времен. Лих объяснил, что Табита уже не один год порывалась устроить там уборку, но Строжка всякий раз был агрессивно против ревизии драгоценного мусора. Утверждал, что там «всё нужное» и «авось пригодится». Но на деле все эти одежды, заскорузлые до прочности цемента, потемневшая мебель и бесформенная металлическая начинка, вырванная из невесть каких агрегатов, так и врастают в стены и пол бараков по сей день.

Моя комнатушка на втором этаже тоже знавала лучшие времена. Паркет утратил ровность, дыры в желтоватых обоях сыпали песком, клочками мха и мышиным пометом. В одном углу кособоко притулилась печь-буржуйка, чтоб не окоченеть холодными бехровскими ночами, в другом скучал секретер, оседланный перевернутым стулом. Прямо у двери караулила койка, простецкая и скрипучая, но матрас на ней был неестественно чистым, хоть и просевшим посередине под чьим-то грузным брюхом.

Я наспех обмылся в кадке, чтоб не замочить бинты, надел чистое тряпье, бывшее мне не по размеру… И матрас, укрытый бельем с приятным душком дешевого мыла, принял меня в свои пружинные объятия.

Эта ночь стала самой сладкой за последние недели. Меня не беспокоили ни призраки былого, ни разлука с Цепью, ни даже тяжелая железка на шее. Всё это временно, бодрился я. Временно, как и то, что фонарь под потолком лишен моего любимого абажура.

* * *

Утром меня разбудил навязчивый старик. Что-то напевая себе под нос, он долго подкручивал ошейник – тянул, давил, скрипел, не обращая внимания на сонную ругань Бруга. А когда ушел прочь, сна не было ни в одном глазу.

На секретере я обнаружил свои нехитрые пожитки, сложенные стопкой. Я удивился, когда вдруг понял, что вся моя одежда отстирана и заштопана. Даже окованные носы на башмаках оказались вытерты от красных разводов и угольной пыли. Единственное, рубашка была другая, ведь старая годилась теперь только на тряпки. Ее, разодранную мохнатой грудью Нечистого, колотую ножом, запятнанную кровью, моей и чужой, было не спасти. Но черная кожаная куртка, моя самая верная после Шенны спутница, как влитая села на плечи. Чертовски сладкое чувство. Неужели всё налаживается, Бруг?

Ага, конечно, наивный ты увалень. Ошейник тут, а Цепи-то и в помине нет – ни на столе, ни в карманах, ни даже под матрасом. А без нее ты голый и никчемный, и только куртка прикрывает твою беспомощность. Только она, скроенная тобой самим из толстой кожи зобра, придает тебе силы, делает тем, кто достоин зваться гребаным Бругом.

А пока сожми зубы, вдолби вшивую гордость поглубже, хоть в самую печень, и марш втираться в доверие к цеховикам. Об стенку расшибись, но заставь их доверять тебе. Пусть все узнают: Бруг – любому цеху друг… пока Бругу это выгодно.

Так думал я наверху, расчесывая бороду пальцами. Но, как выясняется теперь, сидеть на месте мне не суждено. Кирха пуста и темна, словно взгляд Вилли Кибельпотта, падающего на рельсы. И только Лих, этот безусый пацан с несмешными шутками, ждет меня внутри, задрав ноги на стол и пяткой касаясь