Начерно - Е.Л. Зенгрим

знавшими; тысячелетние легенды забылись. Каменные идолы, старше самого человечества, обрастают мхом или водорослями, и лишь болотные гады и рыбы морские приходят к ним на поклон.

Но здесь, в ветхой кирхе на самом краю Бехровии, угасшие духи Востока не разучились ждать. Взирают с брусовых стен исполинские бородачи, вырезанные в дереве. Их меха, топоры и рогатые шлемы давно потемнели и выщербились по краям. По стропилам слетают крылатые девы. Где-то обожженные до углей, где-то содранные по небрежности, они поют полчищам маленьких восточан, что беснуются, вдавленные в колонны. Те сшибаются в жестокой сече, мрут, оживают, блудят и пьянствуют, чтобы на новом витке колонны опять порубить друг дружку на куски.

И так раз за разом, пока сумасшедший круговорот жизни и смерти не поднимет их по стволам к самому потолку. А наверху, где продыху нет от въевшейся сажи, закончится их путь, обещавший быть вечным. В темноте, под слоями копоти. В забытьи.

И под эту бесшумную резню я ковыряю ложкой в миске. Я ем этот неведомый холодный суп с большой охотой, делая такие большие глотки, какие позволяет ошейник. Желудок наливается приятной тяжестью, пока в однородно-пунцовой, кислой с горчинкой массе супа не всплывают какие-то… продолговатые предметы.

– Что это? – хмурясь, задаю вопрос всем и одновременно никому. – Большущие червяки?

– Ага, – поддакивает сидящий напротив Лих, роняя изо рта хлебные крошки, – глисты-переростки!

Но тут же вскрикивает от звонкой затрещины: Вилка сидит рядом.

– Дык то бехровские миксины. – Строжка прихлебывает гешир из блюдца и с гордостью поднимает палец кверху. – Пресноводные, во как! Такие токмо у нас живут, эндемиком считаются.

Я недоверчиво поддеваю миксину ложкой, но та скатывается обратно и уходит на дно. Червеобразно, несъедобно, пугающе.

– Жрать-то их можно? – уточняю я.

Справа от Лиха раздается презрительное фырканье.

– По-твоему, тебе их в ботвинью просто так положили? – Вилка каждый раз заново убивает меня взглядом, кусачим и злым, огрызающимся из-под косой челки. – Уж если б хотели отравить, то не переводили бы еду на такое убожество.

Так это ботвинья… Странно, что самой ботвы в супе не видать.

– Это точно, ага… – Табита зевает, разглядывая на просвет стакан мутного виски, уже полупустой и к тому же не первый. – Но кажется мне, скоро нас тошнить от рыбы будет. С тех пор как респы в Княжествах, торговля совсем никакая.

– А меня уже тошнит, – огрызается Вилка, закидывая ноги в сапожках на край стола.

Похоже, я распробовал супчик. Кислинка в нем – от кваса и щавеля, мягкая горечь – от редьки и репы. Ну а хваленые миксины – всего-навсего копченые рыбешки, только без косточек. Необычное блюдо, совсем не западное, но с голодухи я вычистил миску до блеска.

– Раз тошнит, поделилась бы с голодным стариной Бругом! – Подмигиваю девчонке, облизывая еще соленые от миксин губы. – Мы же теперь товарищи по цеху, как-никак.

– Да от тебя меня тошнит. – Рот Вилки – треугольник презрения. – Не раскрывай свою пасть, «товарищ». Так от тебя только сильнее пасет.

– Я тебе и не целоваться предлагаю, – хмыкаю в ответ. – Но за добавку обещаю умываться утренней росой, а рот розовой водой полоскать, если тебе так хочется. Дважды в день!

– Ты вконец сумасшедший, да?

– Романтик, ты хотела сказать?

Лих от смеха давится хлебом, Строжка обеспокоенно-шумно дует на гешир, а Табите, кажется, поровну на нашу перепалку сквозь призму бурого алкоголя.

Вилка резко спускает ноги, готовая вскочить.

– Ты просто идиот. – Ее тонкие пальцы ложатся на кнут, обернутый вокруг талии.

– Или романтик?

– Идиот!

– Или…

– Прекратить. – Табита с грохотом опускает пустой стакан на стол, как раз вовремя: похоже, у Вилки глаз дергается. – Ты, Бруг, заткнись и жди добавки молча. А ты, Вилка, поверь: если твой многоуважаемый мастер решила усадить кого-то за общий стол, значит, на то есть веская причина.

– Субординация, – многозначительно вставляет Строжка между глотками гешира.

– Он вчерашний преступник! – Вилка сдувает челку, что лезет в глаз и только сильнее ее распаляет. – Убийца, перевертыш… Дикарь! Серьезно, дикаря за стол?!

– Если всё сложится, этот «дикарь» станет полноправным цеховиком. – Табита с приятным «чпоньк» откупоривает начатую бутылку виски. – Нашим цеховиком. И раз так, лучше уже сейчас вам начать притираться…

– Пх-х-х, притираться. – Лих хмыкает в кулак.

– Не буду я к нему притираться! – вскакивает девчонка.

– …характерами, – заканчивает Табита.

Вилка сжимает-разжимает пальцы, точно готова вцепиться кому-то в лицо. И я не питаю иллюзий, чью симпатичную мордашку она предпочтет расцарапать в первую очередь.

– Что-то ты переволновалась, – спокойно, как вол, продолжает Табита. Чудится, ее больше волнует, как бы не пролить ни капли виски, чем душевное равновесие Вилки.

– Я. Не. Волнуюсь, – уверяет Вилка сквозь зубы. Выходит, разумеется, крайне убедительно. – Пусть сидит здесь, хорошо. Пускай ест нашу еду! Но когда он опять озвереет… Когда убьет кого-либо или кто-либо умрет из-за него, вы поймете, как говенно облажались.

Табита отпивает из стакана, блаженно опустив веки.

– Лих, проводи сестру в комнату, – приказывает она. – Хорошо бы ей вспомнить, как разговаривать со старшей по званию, и сделать выводы.

– Эх, дочурка… – Строжка с грустью ставит чашку на блюдце.

Лих поднимается с насиженного места, но Вилка бросает на него такой испепеляющий взгляд, что тот с силой плюхается обратно.

– Ладно-ладно, не очень-то и хотелось… – Он поднимает руки, как бы сдаваясь.

– А ты, – вот и моя очередь превращаться в пепел от пылающих серо-голубых глаз, – берегись: один косяк – и ты труп.

Она снимает со спинки стула мятый плащ цвета мокрого камня и исчезает за колонной. Где-то в глубине кирхи скрипят несмазанные петли, и по ногам стелет сквозняком.

– Хорошенько притерлись. – Я поскреб миской стол, изображая трение.

– Она всегда с пол-оборота заводится. – Лих хватает с подноса пирожок. Готов побиться об заклад, тоже с миксинами. – Но чтоб кто-то та-а-ак ее выбесил… Никогда не видел!

– Энто ей желтая желчь-то в голову бьет. – Старик качает головой. – Издержки молодости: гуморы бурлят.

– Пройдет, – констатирует Табита, хрустнув шеей. – Но ты, Бруг, не заигрывайся, ага? Мы с тобой не друзья и связаны только договоренностью. Ты – нам, мы – тебе. Никаких симпатий, просто сухая работенка.

– А это тоже часть нашей договоренности? – показываю на свой ошейник. Он новый, не тот, что был в подвале.

– Именно. – Табита кивает. – Это гарантии.

– Гарантии того, что я до конца дней своих буду ходить на поводке? – Я скрещиваю руки на груди. – Тогда вам следовало присобачить к ошейнику цепь. Или вы не в курсе, как работают ошейники?

– Мы-то знаем, что да как с энтим ошейником. – Строжка поправляет очки. – К нему никаких поводков не надобно, токмо вовремя