Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Какой еще, к черту, механизм? – насупливаю брови.

– Прости уж, братец, – виновато моргает старик, – запамятовал, что ты у нас новенький. Энтот ошейник – гремлинова работа. Они их раньше сами пользовали, чтоб каторжан в узде держать, хе-хе… Да каторжане посмирнели, когда гремлины покопались у тех в гуморах, вот и…

– Строжка, давай ближе к делу, ага, – вздыхает Табита, зевнув над заново полным стаканом. – Меня от твоих лекций в сон клонит.

– Любите же вы старика затыкать, молодежь, – ворчит дед. – Так вот, если ты, братец, пощупаешь ошейник за загривком… да, в энтом самом месте… то найдешь, значит, винтик. Эй, аккуратнее с ним, не то убьет!

Я вмиг отдергиваю палец от выпуклой, ушастой головки болта.

– С чего это он меня убить должен? – усмехаюсь я. – Слышал, что курение убивает. Что выпивка – тоже. Но чтобы винтики…

– О! – оживляется Лих. – У меня так приятель гвоздей съел. На спор, за бутылку водки. Он их даже пожарил сначала! А всё одно потом живот резали.

– Но спор-то он выиграл? – хмыкаю я.

– А то! Только от гвоздей у него в животе язва открылась. – Лих широко улыбается. – И водку ему теперь нельзя!

– Смейтесь-смейтесь, – брюзжит Строжка. – Да токмо если винт особым способом не подкручивать, он сорвется и – оп-ля! – насквозь пройдет и не заметит. Пробуравит шейные позвонки, точно хлебный мякиш.

Мне и правда становится не до смеха. Может, я и живучая тварь, но не настолько, чтобы обходиться без шеи.

– И вы правда думаете, – я щурю глаза, – что во всем вашем городишке старина Бруг не найдет никого, кто снимет эту игрушку?

– Рассмешил, ой, рассмешил! – неисправно скрипит дед и хлопает по столу худой ладонью, густо усеянной старческими пятнами. – Как найдешь согласного, дык покажи мне энтого умельца! Токмо знай, что неправильная подкрутка тоже смертью чревата… Тут инструкция важна! А гремлины ее невесть кому не раскрывают…

– Просто потрясающе, – выдыхаю я. – И сколько времени у меня в запасе до… подкрутки?

– Четверть суток, – сухо отвечает старик. – Но лучше загодя подкручивать… Одни боги знают, насколько надежна эта гремлинова приспособа, хе-хе.

Восхитительно. Просто восхитительно. Мало того, что я буду зверушкой на побегушках, так еще и на счетчике! Каждые чертовы шесть, а лучше пять часов придется терпеть артрозные старческие пальцы на холке. Скажи кто-нибудь неделю назад, что жизнь Бруга будет зависеть от рассеянной памяти деда-склеротика, я бы рассмеялся тому в лицо. Обмолвись кто-либо, что я буду гонять харчи в пыльной кирхе, связанный «гарантиями» занудных легашей… О, я бы как следует дал тому под дых.

Но жизнь – подлая сволочь. И остается только одно: стать сволочнее нее.

В глубине кирхи хлопает дверь. Тяжелое громыхание шагов сотрясает мои мысли.

– Добавка, – хмельным, неровным голосом объясняет Табита, откинувшись на спинку стула.

– Ой, не. – Лих держится за живот, глубоко выдыхая. – Еще хоть кусок, и на мне дублет разойдется.

Огромное, вдвое выше человека существо возникает между колоннами. Его необъятное пузо, покрытое серой щетиной, кажется, растет прямо из шаровар, таких просторных, словно сшитых из цельного паруса. Ручищи и гнутые ноги, толстые, как бревна, оканчиваются пальцами-копытами, а каждый кулак размером с мою голову. Бочковидная грудь, огромная клыкастая голова, вдавленная в покатые плечи, минуя шею… Зверь мог бы выглядеть еще свирепее, если б не одутловатая морда с выражением полного смирения на ней.

– С Хорхой вы уже знакомы, – ухмыляется Табита. – Он волок тебя на плече от самой станции, ага.

– Точно, – поддакивает Лих, – и та-а-ак тебя об стену приложил! Клянусь, я даже грохот слышал!

– Ну спасибо, э-э-э, Хорха. – Я смотрю на зверюгу снизу вверх. Мне становится не по себе, когда я вспоминаю, с какой легкостью тот оторвал меня от земли. Как пушинку.

– Хорк-ха, – отвечает полулюд, навострив широкие рваные уши.

Когда Хорха не то говорит, не то хрюкает, его обвисшие жирные щеки трясутся под пучками дымчатого меха, почти что студень. Доброжелательная улыбка? Злобный оскал? На серой морде сложно различить какие-то эмоции, уж больно нечеловеческая у Хорхи мимика. А от глаз-бусинок и вовсе остался только черный блеск, так прочно они угнездились в складках нависших бровей.

– Хорха-то у нас парень ладный, – успокаивает Строжка, как бы секретничая со мной. – Сила животная, а нрав… Столько доброты ни в одном человеке нет.

– Хорк-ха тха-гу, – отвечает полулюд и согласно дергает пятачком на оплывшем кабаньем рыле. Я только сейчас замечаю, что в руках у него массивный котелок. Хорха опускает его на стол, лязгая крышкой, и из зазора валит пар с насыщенным рыбным запахом.

– Свинуш-цеховик, – озвучиваю я свое внезапное открытие.

– Наблю… дательный, – икает Табита.

– Но ведь свинуши как рабы, – недоверчиво объясняю я свое удивление. – В Республике они за еду и крышу работают, а здесь… цеховик?

– Бехровия – свободный город, сынок, – гордо поясняет Табита. – Бесправных здесь не бывает, ага. Что человек, что гремлин, что свинуш – разницы нет. Здесь каждый получает ровно столько, сколько может заработать честным трудом. А респы – просто гамоны, и их гамоново «равенство» – пустая брехня.

– А где ж мои права, раз Бехровия такая вся из себя замечательная? – огрызаюсь я.

– Вместе с правами приходят и обязанности, – отвечает женщина. – Так что как мастер цеховику советую тебе перестать вякать о своих законных правах, не то придется и за преступления по закону ответить.

– Когда мы Хорху взяли, – скрипит старик, пытаясь сменить тему, – он-то в котельной трудился. Угольщиком, значит. Совсем плохой был, тощий, больной…

– Хозяин котельной споил его, гамон. – Табита выпячивает челюсть. – Дошло до того, что Хорха работал за спирт, будто мы в каком-нибудь Стоцке! Но мы всё утрясли… По-своему. – Она мрачно улыбается, прикрыв глаза болотного цвета. – Иногда можно и забыть о правах тех, кто сам о чужих правах забывает.

– Таби! – шикает на нее Строжка.

– Но это неправильно, ага, – поправляется женщина. – В общем, Хорха теперь полноправный цеховик.

– Мы-то отучили его от спирта, да вот от силосной водки никак не удается… – гнет свое Строжка.

Помбей. Я вдруг вспоминаю, как расплескал флягу этого пойла тогда в Прибехровье. Какая же хитрая баба…

– Так вот на кой черт ты достала помбей, когда мы вели нашу милую беседу, – щурюсь я. – Ты приманила свинуша на запах.

– Ха, раскусил-таки, – довольно щерится Табита. – Ловкий прием, ага?

– Шельма, – цежу я, обиженный на себя за собственную глупость. Я ведь еще и сам метнул ту дьяволову флягу… А для чуткого свинушьего обоняния это было похлеще взрыва на парфюмерной фабрике. Идиот.

Лих, до того сосредоточенно ковырявший в зубах плоской деревяшкой, вдруг влезает в разговор.