Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Да не-е-ет… – протягиваю я, когда в конуру Бруга заходят двое. Бой-баба и дед. Эти ведь даже воду не принесут!

– Просыпайся, ошибка природы, – командным голосом приветствует Табита. – Разговор есть.

– Не веду беседы на пустой желудок, – похлопываю себя по бинтам.

– Хочешь умереть от голода – валяй. – Бой-баба скрещивает руки на груди. – Твой ошейник сдержит и свинуша, а ты всё слабеешь и слабеешь с каждым днем. Мы можем зайти и в другой раз.

– Коли поговорим толково, – вкрадчиво уступает Строжка и поправляет очки, бликующие от проделок абажура, – будет тебе и перекус, бедолага.

А старик умеет убеждать. Хороший дед, он мне сразу понравился.

– Ладно уж, болтать так болтать. – Обмякаю в расслабленной позе. Насколько позволяет тяжесть цепи, разумеется.

Убедившись, что в моем ведре пусто, Табита переворачивает его и садится сверху. Строжка остается у стены на почтительном расстоянии.

– Итак, прежде чем перейдем к делу, – Табита, по-мужски широко расставив ноги, упирает руки в колени, – я напомню тебе всё, что ты натворил.

– Решили на совесть надавить? – Я перевожу взгляд с женщины на старика. – Я разве не намекал, что это бесполезное занятие?

Строжка вдруг кашляет.

– Догмат номер 34: «Субъекту, виновному в злодеянии, цех обязан предоставить список оных злодеяний до начала законного разбирательства», – отстраненно декларирует он. – То бишь прежде чем передать нарушителя констеблям для суда, нам до́лжно нарушителю разъяснить, за какие провинности-то его арестовали.

– Так Бруг нарушитель? – Я фыркаю, но тюфяк подо мной становится самым неудобным в мире. – Я-то подумал, что стал уже чем-то вроде домашнего животного.

– Спасибо, Строжка, но это было лишнее, – не реагирует на меня Табита. – с ним надо по фактам.

– Ничего, – пожимает плечами старик, – просто надобно формальность соблюсти.

– Итак, шестого дня от начала месяца рюеня… – вынув из кармана листок бумаги, заводит женщина. Ее голос звучит напоказ безразлично, как если бы всё, что она читает вслух, было не серьезнее списка блюд в корчме.

– …человек, назвавшийся именем Бруг, совершил жестокое убийство Вильхельма Хорцетца Кибельпотта, кума Республики, и уничтожил тело. В течение предыдущего месяца некто Бруг, по предположению цеха имени Хрема, незаконно пересек границу Республики и Преждер. Потом проник в маслорельс на вокзале Преждерского княжества.

– Что должно проверить присовокупительно, – добавляет старик.

Чем дольше они говорят, тем сильнее тюфяк походит на каменную глыбу. Пласт прелого сена твердеет подо мной, точно надгробная плита.

– Итак, незаконно завладев документами убитого… – продолжает Табита. Ее челка подстрижена как по линейке, образцово. Не из-за этой ли математической строгости взгляд ее кажется столь острым?

– …Бруг проник, снова незаконно, на земли вольного города Бехровия, где был уличен в нападении на группу неизвестных, с убийством двоих, предположительно граждан города.

– Что тоже до́лжно проверить.

Не тюфяк, а пыточный стул. Готов побиться об заклад, что люди раскалываются, только сев на него.

– Этот же Бруг оказал вооруженное сопротивление цеху. И, наконец, проявил способность к самоисцелению и ворожбе над предметом, так называемой Цепью, что может говорить о неслыханном случае контролируемой одержимости.

– Ибо, кхем, – вставляет Строжка, – не обнаружены традиционные признаки конечной одержимости, как-то: вздутие органов, деформация костей, потеря рассудка и прочее, и прочее…

Я врастаю в тюфяк, но хочу провалиться сквозь него. Забиться в тот тихий грязный угол, где можно не вспоминать о безвыходном положении Бруга.

– Строжка, дай выжимку, ага? – просит женщина. – А то у него мозг вскипел.

– Сейчас-сейчас… – Старик пожевывает губами, мысленно вычленяя главное. – Итого, по законам Республики, коли его вышлют стяжателям Комитета, за переход границы и убийство Кибельпотта – казнь через забивание гвоздя в лоб.

– А по нашим?

– По нашим законам, то бишь по бехровским, за переход границы, подделку бумаг и трижды убийство… – Строжка чешет нос. – Дык тоже казнь-то. Но с порицанием да через фонари.

– Или?

– Шутишь над старым? Ведь это исключительный экземпляр обратимой одержимости! – У деда у самого в глазах пляшут огоньки одержимости. – Коль гремлины прослыхают, дык мигом упекут в Башню Дураков! Попасть-то туда легко, а вот покинуть…

– Другими словами, – бесстрастно объясняет Табита, – разберут тебя на куски, посмотрят начинку, а потом кое-как соберут обратно. И будут ставить опыты над психикой, пока не превратишься в желе.

– Бругожеле, – вырывается у меня.

Дед с мастером переглядываются.

– Чего?

– Выходит, мне только подохнуть осталось, – нервно выдавливают мои голосовые связки. – И вы даете мне выбрать: либо Бругожеле, либо Бруг-с-гвоздиком, либо Бруг-под-фонарем.

– Какой все-таки смекалистый, – хихикает старик.

– Вот я и выбираю. – Уже ощущаю, как тюфяк плотной соломенной суводью закручивает меня в пучину конца. – Бругожеле.

– Смекалистый, а не совсем, – поправляется Строжка.

– Совсем не смекалистый, – ухмыляется шрамами Табита. Темное торжество пляшет под ее холопской прической. – Потому что есть еще четвертый способ сдохнуть.

Голова кружится, во рту становится сухо. Я не в настроении, да и вообще не любитель подобных выборов. Но не узнать четвертый вариант – значит жалеть об этом до самого Бругожеле.

Будь проклят этот Нечистый. Как бы всё было просто, если б я мог обернуться прямо сейчас… Тогда бы Бруга не остановил ни ошейник, ни кулаки Табиты. Но Нечистому требуется время, чтобы набраться сил и психики. Даже чудовищам нужен отдых.

– Видимо, выбора у меня нет, – безжизненно говорю я. – И каков же последний способ?

Табита расплывается в неприятной усмешке:

– Вступить в цех Хрема.

Глава 5

Вкус товарищества

Бруг. Рюень, 649 г. после Падения

Широкое распространение в Бехровии шагающих машин – и теперь повод для насмешек в республиканских концернах. Меж тем, сохраняя хладность ума, смею отметить: при несомненной дороговизне производства и хрупкости движителей шагоходы не так безнадежны. Их отличает высокая проходимость на пересеченной местности, лучший обзор для возничего и… эффект устрашения. Да-да, трудно поверить, что Глёдхенстаг всерьез готовится к боям на своей территории. <..> Однако примечателен случай, когда убежденный шпик и провокатор Комитета по имени <стерто> (позывной Живодер) дезертировал от одного вида железных чудовищ Бехровии.

Клаус Шпульвиски, доклад на XII Ежегодном съезде Комитета в честь годовщины Революции

В обеденной правит полумрак. Только свет очага пляшет по стенам огнефеями, да свечи роняют отблески на длинный стол, изъеденный жуком. Обеденная – в прошлом молельный зал кирхи. Ныне заброшенной и утратившей блеск, но бывшей когда-то храмом старых божеств Востока.

Теперь на Востоке нет других богов, кроме Императора. Пролитой кровью и дымящими заводами он искоренил все старые культы: вековые песни вырваны с языками, их