В погоне за камнем - Артём Март

Я кивнул. Поднялся со стола, подошёл ближе. В нос ударил резкий запах йода — Васька только что обрабатывал Казаку укус. Я нащупал взглядом какой-то низенький табурет. Подставил себе, сел.

— А вы что-то хотели, товарищ прапорщик? — спросил Чума.

— А почему Чума? — улыбнулся я.

Фельдшер хмыкнул.

— Чумаков я, товарищ прапорщик. Василий Ильич. Да вы не представляйтесь, не представляйтесь. Не надо. Пусть мы с вами ещё не познакомились, но я про вас много слышал.

— Про ночной бой и кишлак?

— Много про что, — вздохнул он. — Я сюда недавно перевёлся. До этого в Пянджском ПО служил. Капитан Таран кое-что рассказывал мне про вас.

— Ты с Тараном знаком? — удивился я.

Фельдшер покивал.

— В моей прошлой мангруппе, в штабе служит, — сказал он. — Я как фамилию вашу услыхал, сначала не понял: вы, не вы. А после той ночи уж всё на свои места встало.

Чума отвернулся. Сделал вид, что перекладывает какие-то бумажки.

— Так, а чего вы хотели-то, товарищ прапорщик? — через плечо спросил он.

— Фокс к тебе приходил. Осмотрел его?

Васька сразу подобрался. Как-то напрягся. Насторожился.

— Приходил, товарищ прапорщик, а что такое?

— И что скажешь?

Фельдшер пожал плечами. Как-то замешкался, стал тянуть с ответом.

— Ну…

— Слушай, Василий, — подался я ближе к нему, понимая, что тот сейчас будет врать. Фельдшер, видать, и сам побаивался Горохова. Побаивался, но знал, что происходит. — Только не нужно мне рассказывать про пищевое отравление. Я этого уже наслушался.

Я проговорил эти слова спокойно, без укора, без нажима. Не хотел ещё сильнее напугать фельдшера.

Чума, казалось, удивился. Округлил свои небольшие глаза. Потом замялся:

— Ну… Я…

— Ты прекрасно знаешь, что у него было сотрясение мозга, Вася. И он знает. Отпираться не стоит, — я замолчал, внимательно глядя в глаза фельдшеру. Тот спрятал взгляд. Отвернулся. — Если ты считаешь, что я доложу всё начзаставы, то нет. Обещаю, это останется между нами.

Чума сглотнул. Нервно задумался, постукивая пальцем по колену.

— Вы Горохову прямо-таки войну объявили, да? — сказал он негромко.

Я молчал, ждал. Фельдшер вздохнул.

— Если начальство узнает, ничего не сделают Горохову. Он знает, как бить надо. Как делать так, чтобы видимых следов не осталось. Чтоб на глаз понять было нельзя.

Фельдшер ещё немного помолчал. Потом добавил:

— Если кто узнает, что я с вами об этом говорил, жизни мне тут, на Рубиновой, не будет.

— Не узнает. Даю честное слово.

Чума вздохнул. Немного помедлил.

— Зрачки не реагируют как надо, правый шире левого. Тошнота, слабость, координация нарушена, — Васька говорил сухо, по-врачебному, но в голосе чувствовалось что-то похожее на тревогу. — Я ему укол сделал, кофеин с бромом, таблеток дал — анальгин с димедролом, велел три дня пить. Сказал больше лежать. А то голова ещё неделю трещать будет.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Мужик он упёртый, товарищ прапорщик. Сказал, отлежится и всё. Но я бы за ним последил. Если через пару дней хуже станет — надо в госпиталь, в Кабул. Там аппаратура, могут томограмму сделать. У нас тут — только пальцем тыкать.

Я слушал, смотрел, как за открытой дверью солнце плавит пыльный воздух.

— Наблюдай, — сказал я. — Если что — сразу ко мне.

— Есть.

— И ещё скажи: часто Горохов такие фортеля выкидывает?

Чума ещё немного помялся. Потом, видимо, решил, что раз уж сказал «А», придётся говорить и «Б», и начал:

— Со стариками — почти никогда. С Фоксом — первый раз. А молодых да, воспитывает иногда. Я тут полгода. При мне трижды бойцы приходили. Жаловались. И почерк всегда один и тот же — на теле почти ничего. Синяки такие, какие тут каждый по десять штук в нарядах получает. Иногда — на головную боль. Но так, чтоб конкретно можно было указать на побои, прям сразу, без тщательного осмотра, такого ни разу не было.

Васька убрал какие-то бумаги в ящик стола. Закурил, протянул было пачку мне, но я головой покачал. Он затянулся глубоко, с наслаждением, выпустил дым в потолок. В санчасти сразу запахло табаком вперемешку с йодом.

— Спасибо, Вася, — сказал я и встал. Собрался было уходить.

— Это хорошо, что вы Горохова не боитесь. Его даже офицеры побаиваются. Знают, что в меньшинстве. А вы — нет. Не боитесь совсем.

Я обернулся.

— Это ты к чему?

— К тому, — фельдшер сунул бычок в банку из-под тушёнки, — что на заставе у всего личного состава настроение приопущенное. Они там, за забором, всегда как на иголках. Смерть за каждым камнем ждут. Тут, выходит, что и на заставе полной грудью не подышишь. Гороховские не дают.

Фельдшер отвернулся.

— А начальник наш ничего с этим не делает. Боится. Ну ничего, может, вы чего сделать сможете. Или, может, как начальника сменят, так дело лучше пойдёт.

— Что значит, сменят? — спросил я, вопросительно глянув на Чумакова.

Глава 11

Я вышел из землянки фельдшера и остановился на пороге, щурясь от солнца.

Мда… Слухи про Чеботарёва расползались по заставе быстро. Чума сказал, что по заставе шепчутся: особисты угрожают начзаставы снятием с должности. Хотят сделать его крайним за потерю Стоуна. За ночной бой. За Тихого.

Я вобрал в грудь побольше утреннего, еще пока прохладного воздуха. Потом пошёл через плац. Ноги несли сами, а я думал. Думал о том, в какую «веселую» компанию и ситуацию попал в очередной раз.

Особисты — люди умные. Им нужен стрелочник, на которого можно повесить всё и сразу. Повесить, чтобы отчитаться перед начальством: «Вот, мол, командир оказался не на высоте, не справился, мы приняли меры».

А что касается Чеботарёва… Он не плохой человек, нет. Просто не на своём месте. Вернее сказать — не дорос до него. Слишком быстро он оказался в пламени войны. Так быстро, что даже не успел привыкнуть. Сначала не успел, а потом не смог. И сделал то, что велел ему его инстинкт самосохранения — решил не высовываться. Сделался пассивным.

Но армия штука сложная. И суровая. Здесь по шапке получить может не только инициатор. Но и тот, кто не может или не хочет себя защитить. Тот, кто пассивен.

Если подумать, что дедовщина, что уставщина — в сути своей очень похожие