В погоне за камнем - Артём Март

Коренастый поднялся.

— Достань шланг.

Все затихли.

— Битый, ты чего? — хмыкнул Клещ, изображая растерянную улыбку. — Среди нас черпаков нету, чтоб вот так…

Горохов не ответил. Лишь смахнул с лица Клеща улыбочку собственным тяжёлым взглядом. Им же поторопил и Штыка.

Штык помедлил ещё секунду. Потом подошёл к своим нарам, опустился, порылся там немного. Извлёк на свет свёрток — тряпка, промасленная, тёмная. Развернул.

В тряпке лежал кусок чёрного жёсткого шланга. Длиной сантиметров шестьдесят, не больше. Один конец был плотно обмотан синей изолентой, слоёв в десять, — получалась рукоятка, удобная, чтобы держать. Шланг был старым и почти не гнулся — бить таким было больно. Очень больно. А ещё он почти не оставляет следов через одежду. Почти.

Горохов взял шланг в руку. Взвесил. Кивнул.

— На колени, — сказал он. — Оба. Лицом к стене. Руки на стену.

Громила поднялся не сразу. Некоторое время заглядывал в лица остальных, словно бы ища там поддержки. Бойцы лишь опасливо, как-то запуганно отворачивались.

Тогда он встал. Тяжело, медленно, держась за перевязанное плечо. Подошёл к стене, опустился на колени. Упёрся ладонью здоровой руки в доски, наклонил голову.

Фокс не двигался.

Горохов посмотрел на него. Смотрел долго, вкрадчиво. Потом перевёл взгляд на остальных.

— Клещ. Мулла. Помогите товарищу вспомнить, что такое дисциплина.

Клещ вскочил сразу — мелкий, шустрый, глаза его забегали. Он подскочил к Фоксу, схватил за здоровое плечо. Мулла поднялся нехотя, помялся, но подошёл. Вдвоём они подняли сопротивлявшегося, негромко ругавшегося Фокса с нар, потащили к стене. Фокс рванулся, но Клещ ловко заломил ему руку за спину, и снайпер зашипел от боли — плечо-то раненое.

— Суки… — выдохнул он сквозь зубы.

Его поставили на колени. Клещ надавил на затылок, пригибая лицом к стене. Фокс упёрся лбом в доски, замер. Только спина его ходила ходуном.

Горохов подошёл к Громиле. Встал за его спиной.

— Ты, Хворин, конечно, молодец. Молчал. Ничего прапору не сказал. Пошёл, как баран, у него на поводу. Значит, и отвечать будешь.

Он отошёл в центр землянки. Поднял шланг.

— Кто первый?

Ответом ему стало молчание.

Горохов обвёл взглядом отделение. Задержался на Клеще.

— Давай ты. Ты у нас шустрый.

Клещ вздрогнул, но спорить не посмел. Подошёл, взял шланг. Покрутил в руках, будто примеряясь. Подошёл к Фоксу.

— Ты это… не серчай, брат, — бормотнул он. — Сам понимаешь, порядок…

— Бей давай, — бросил Горохов.

Клещ замахнулся. Ударил — вяло, неумело, шланг скользнул по спине Фокса, не причинив особой боли.

Горохов шагнул к нему, вырвал шланг.

— Что, мать твою, ты делаешь? — голос его стал ледяным. — Я сказал — бить. А ты как баба… Бей как следует! Чтобы он запомнил.

Клещ побелел. Снова взял шланг. Подошёл. Замахнулся сильнее.

Удар пришёлся по спине, ниже лопаток. Фокс вздрогнул, но смолчал.

Клещ было замахнулся снова, но не ударил.

— Хватит, — остановил его Горохов. — Теперь ты, Мулла.

Мулла подошёл нехотя, взял шланг. Ударил тоже несильно, больше для вида. Горохов наорал и на него. Заставил ударить снова, но уже как следует. Мулла ударил ещё раз и быстро отдал шланг Штыку.

Штык подошёл к Громиле. Посмотрел на его широкую спину, на перевязанную руку. Помедлил.

— Димон, он же раненый, — сказал Штык негромко.

— Тем более, — ответил Горохов. — Чтоб запомнил. Бей.

Штык вздохнул. Ударил. Громила дёрнулся всем телом, глухо, по-медвежьи застонал, но не вскрикнул. Лицо Штыка оставалось каменным, но в глазах мелькало что-то — то ли жалость, то ли понимание, что по-другому нельзя. Что Горохов не простит, если не дожмут.

Пихта, когда дошла очередь до него, подходил словно на эшафот. Длинный, тощий, вечно молчащий, он взял шланг дрожащими руками. Ударил Фокса. Косо, неуклюже, но сил в его длинных руках было достаточно, и удар получился тяжёлым. Фокс вздрогнул, но молчал. Только зубы сжимал так, что желваки ходили ходуном.

Кочубей подошёл последним из бойцов. Молча взял шланг. Подошёл к Громиле. Ударил коротко, резко, профессионально — сразу видно, умеет. Громила дёрнулся, уткнулся лбом в стену, замер. Тогда Кочубей передал шланг Горохову.

Горохов стоял в центре землянки, сжимая чёрный, тяжёлый шланг в руке. Смотрел на них обоих. На Фокса — тот упёрся лбом в доски, руки дрожали, но держался. На Громилу — здоровяк сгорбился, шумно дышал, вздрагивал всем телом.

Он подошёл к Фоксу.

— За неподчинение, — сказал он негромко.

Первый удар. Шланг описал дугу и со свистом врезался в спину. Фокс всхлипнул, вцепился пальцами в стену, но смолчал.

Горохов отступил от снайпера. Прицелился к Громиле.

— За Тихого, — второй удар. — За то, что забыл, кто тебя учил.

Горохов бил коротко, резко, с оттяжкой. Каждый удар отдавался в руке, в плече, в самом нутре. Он чувствовал, как под шлангом вздрагивает человеческое тело, слышал, как сдавленно они дышат, ожидая удара. Внутри у Горохова что-то поднималось — не злость даже, а тёмное, липкое, давнее. То, что сидело в нём ещё с той поры, когда он сам стоял на коленях перед такими же, как он сейчас.

«Не жалей, — приказал он себе. — Они должны понять. Должны запомнить».

Он остановился. Отбросил шланг в угол так, словно бы тот превратился в огромную, омерзительную змею.

— Всё, — сказал он. — Встали оба.

Фокс не сразу смог подняться. Оперся рукой о стену, попытался встать — ноги не слушались. Клещ дёрнулся было помочь, но Горохов остановил его взглядом. Фокс поднялся сам. Медленно, тяжело, опираясь на стену. Лицо его было белым, на лбу выступила испарина. Он стоял, покачиваясь, и смотрел в пол.

Громила поднялся легче — здоровый мужик, организм хорошо держал удары. Но и он дышал тяжело, и в глазах его было что-то такое… не то чтобы страх, нет. Вина. Вина за то, что увидел в Селихове нечто такое, чего видеть не должен был. Увидел в нём командира.

— Чтоб я больше не слышал про этого прапора, — сказал Горохов, обводя взглядом отделение. — Он нам не товарищ. Он чужой. И если кто-то из вас ещё раз пойдёт с ним… — он не договорил. Кивнул на шланг в углу. — В следующий раз бить буду дольше.

В душной землянке стояла тишина. Слышно было только дыхание Фокса и Громилы.

И вдруг Фокс поднял голову. Посмотрел прямо на Горохова. Взгляд его был