В погоне за камнем - Артём Март

А ответ придёт через месяц, если вообще придёт.

Я смотрел на адрес, написанный своим почерком, и думал о том, что Стоун мог соврать. Мог специально сказать про брата, чтобы заставить меня искать встречи с ним, чтобы…

Вдруг зазвучали шаги.

Я поднял голову.

Тяжёлые, неторопливые. Кто-то шёл к каптёрке. Не к дежурному, не в штаб — именно сюда.

Дверь открылась без стука.

На пороге стоял Горохов.

Он не поздоровался. Мрачный, как туча, молча переступил порог, закрыл за собой дверь. Под моим холодным взглядом он прошёл внутрь, сел на табурет, перед моим столом. Прямо напротив меня.

А потом уставился на меня своими небольшими, но тяжелыми, словно бы отлитыми из свинца глазами.

Глава 9

Лампа коптила.

Жёлтое, неровное пламя лизало край фитиля, вздрагивало от каждого сквозняка. Тени от него плясали по стенам каптёрки — по ящикам с сухпайками, по полкам с бушлатами, по моему грубо сколоченному столу.

Я молчал.

Горохов тоже всё еще не проронил ни слова. Просто пялился на меня, ровно так, как смотрит змея на свою добычу.

Но я, привычным делом, не отводил взгляда.

Вдруг Горохов достал папиросу. Не спрашивая разрешения, прикурил прямо от лампы, наклонившись так, что на секунду лицо его оказалось совсем близко. Затянулся. Выдохнул — дым пополз к потолку, закручиваясь в сизые кольца.

Я ждал.

Он заговорил не сразу. Сначала докурил папиросу до половины, придавил окурок о край стола, бросил на пол, притоптал сапогом. Потом поднял голову.

— Ты зачем моих пацанов взял, прапор? — спросил он глухо, будто из бочки.

Я смотрел ему в глаза. Спокойно, холодно.

— А они что, присягу лично тебе давали? За тебя кровь проливают?

Горохов скривил губы.

— А спросить? Ко мне прийти, по-людски: «Димон, дай людей»? Или ты думал, раз ты прапор, а я только старший сержант, так тебе всё можно?

— Я повторяю свой вопрос, — невозмутимо сказал я. — Они тебе лично присягу давали?

— Я из них людей сделал. Настоящих бойцов, — зло поморщился Горохов. — И никому не позволю…

— Я знал много хороших солдат, — перебил я Горохова. — Со многими служил. Со многими дружил. И что-то не припомню я, чтобы рядом с ними где-то был старший сержант Горохов, который «из них людей сделал».

Он не ответил. Но вдруг отвел взгляд. Посмотрел куда-то в сторону, на стену. Руки его, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Я видел, как побелели костяшки.

— Ты считаешь себя особенным, так? — проговорил я. — Считаешь, что без тебя тут всё рухнет?

Горохов промолчал, но зыркнул на меня. Зыркнул зло, с настоящей ненавистью.

— Я бы мог отчитать тебя и выгнать нафиг из каптёрки, — продолжал я. — Я в своём праве. Я старший по званию. Я командир.

— Ну так попробуй. Выгони, — пробурчал Горохов.

— Я бы мог поговорить с тобой на твоём языке, Дима, — спокойно проговорил я, проигнорировав его слова. — Вышвырнуть тебя отсюда силой. Да так, что летел бы ты дальше, чем видел.

Горохов набычился, привстал, но почти сразу сел. Лицо его сделалось хищным, суровым. Плечи напряглись, давая понять, что он готов к борьбе.

— Но я этого не сделаю, — покачал я головой. — Знаешь, почему?

— Мне плевать.

— Потому что из тебя всё еще можно сделать что-то толковое, Дима, — сказал я. — Но только при одном условии.

— Чего? — Горохов глянул на меня исподлобья.

— При условии, что ты не убийца, Дима.

Горохов опешил. Его глаза округлились. Широкое, округлое лицо на мгновение вытянулось.

— Да кто ты такой, чтобы припоминать мне того прапора? — проговорил он негромко, и даже как-то удивлённо. Так, словно бы его оскорбили до глубины души. — Кто ты такой? Ты… Ты Тихого угробил… Что ты, что офицеры. Вы все одним миром мазаны. Только и умеете, что людей гробить. Приказом, бумажкой, глупостью своей. А ты мне за Пожидаева?

— Заткни хайло, — похолодел я тоном.

На миг мне показалось, что Горохов на одно единственное мгновение испугался моего голоса. Он едва заметно отклонил корпус чуть назад, приподнял брови, но почти сразу взял себя в руки.

— Что? Правда глаза колет? — зло сказал он. — Если б не ты…

— Закрой хайло, — повторил я уже спокойнее. — Тихий, не смотри что молодой, а умней тебя. Он знал, за что воюет. Ты — не знаешь. Он знал, на что идёт, и шёл без страха. Потому что было надо. А ты — играешь в местного королька, Дима. Играешь, потому что боишься того, чего не боялся Тихий. А значит, не имеешь права попрекать его смертью меня или кого бы то ни было ещё. Понял?

Слова вырвались сами. Не как укор — как констатация. Я не хотел его задеть, просто сказал то, что думал.

Он вздрогнул.

Будто я ударил его. Будто ножом полоснул. Лицо его перекосилось, кулаки сжались ещё сильнее, и он подался вперёд, нависая над столом. Глаза его налились злым, горячим блеском.

— Не смей, — выдохнул он. Голос его стал тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Не смей мне про Тихого. Это ты его взял. Ты привёл его туда. Ты не вернул.

Я смотрел на него в упор. Не отводил взгляд.

— Понял? — повторил я холодней и вкрадчивей.

Он вскочил.

Резко, будто пружина разжалась. Табурет с грохотом опрокинулся, ударился о стену. Горохов стоял надо мной, тяжёлый, злой, сжимая кулаки. Дышал тяжело, ноздри его раздулись. Я видел, как ходит ходуном его кадык, как вздуваются жилы на шее.

Я не шелохнулся. Сидел, смотрел на него снизу вверх. Ждал.

Он замахнулся.

Я даже не моргнул. Смотрел прямо в его глаза, тёмные, злые, и по-прежнему ждал.

Кулак замер в воздухе. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Скорее растерянность. Будто он сам не знал, что делать дальше.

— Бей, — сказал я тихо. — Легче станет?

Рука его дрогнула. Опустилась.

Он отшатнулся, будто я ударил его первым. Сделал шаг назад, ещё один. Упёрся спиной в дверь. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. Взгляд его метался — по стенам, по ящикам, по столу,