В погоне за камнем - Артём Март

машины для ремонта. Но на самой заставе атмосфера казалась такой, будто от ночного боя не осталось и следа, будто и не было ничего. Только пыль, только жара, только обычная рутина заставы.

Я пошёл к санчасти.

Васек, наш фельдшер, встретил меня с заспанным лицом и красными глазами. Ночь у него выдалась та ещё.

— Товарищ прапорщик, — кивнул он, отрываясь от каких-то бумаг. — Фокса и Ветра перевязал. Громилу тоже. Тяжелых, — он замялся, — тяжелых еле откачали. Но жить будет. На вертушку отправил.

— Тихий где?

Васек помрачнел. Кивнул куда-то в сторону.

— У меня в землянке. Скоро борт прилетит, заберут.

Я вышел. Идти туда не стал.

Вместо этого достал из нагрудного кармана сложенный листок. Письмо брату. Написал ещё ночью, как только прибыли на заставу и закончили неотложные дела. Написал коротко, сухо, без лишних слов: «Саша, как ты? Два месяца молчишь, мать волнуется. Ответь срочно. Я жив, здоров, служу. Береги себя».

Прочитал ещё раз. Добавить было нечего.

Я сунул письмо обратно в карман и направился к узлу связи.

Землянка связистов стояла в дальнем конце заставы, прикрытая от солнца маскировочной сетью. Вход — низкий, обшитый досками, сбитыми со старых ящиков. Ступеньки вниз, в полумрак, пропахший жженым припоем, казённым табаком и разогретой ламповой аппаратурой.

Я спустился, пригнув голову в низком проёме.

Внутри было тесно. Вдоль стен — стойки с рациями, пульты, какие-то ящики с деталями. Заставка аппаратура связи на большом, сваренном из того, что придется, массивном столе. Рядок аккумуляторов у стены. В углу — топчан, застеленный солдатским одеялом. На рабочем столе — помятая кружка, раскрытая банка тушёнки, россыпь хлебных крошек.

Рядовой Каширин сидел за столом, уткнувшись носом в разобранную рацию. Над его головой тонкой струйкой вился дымок. Плечи рядового были напряжены. Он что-то паял.

Услышав шаги, он дёрнулся, поднял голову, и я увидел круглые навыкате глаза, увеличенные толстыми линзами очков. Волосы на голове рядового торчали в разные стороны, будто он только что встал и забыл причесаться. Щуплый, вертлявый, с вечно суетливыми руками.

— Ой! — воскликнул он, вскакивая и едва не опрокинув кружку. — Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик, здравствуйте! А я слышал, что там такое было нынче ночью было! По рации же всё слышно! Кошмар! Какой кошмар!

Он забегал глазами по сторонам, будто искал, на что бы ещё обратить моё внимание.

— Вы как? Целы? А Фокс? А Тихий? Ой, Тихого жалко… Такой молодой, такой… А Громилу, говорят, крепко ранило, но Васек сказал, выживет, да? Выживет?

— Юра, — перебил я. — Почта когда будет?

Он замер на полуслове. Очки его блеснули.

— Почта? А, почта! — Он закивал, заулыбался. — Так сегодня к вечеру должна прийти, товарищ прапорщик! Или если вертушка с ранеными обратно пойдёт, она, бывает почту забирает и привозит, если к ней наряд приписывают. А вы письмо хотите отправить?

— Да.

— Я могу, могу передать! — засуетился он, хватая со стола какой-то огрызок карандаша. — Я сейчас запишу, только давайте… Ой, а где бумага? Бумага, бумага…

Он заметался по землянке, открывая ящики, заглядывая под стол. Я протянул ему конверт.

— Вот. Отправишь.

Каширин взял конверт, повертел в руках. Прочитал адрес, и глаза его за стёклами очков округлились ещё больше.

— Ой! — выдохнул он. — Это брату? В ВДВ? А у вас брат в ВДВ, товарищ прапорщик? Здорово! А я вот один у мамки, представляете? Один! Мамка пишет, всё жениться велит, а где тут жениться, в Афгане-то? Разве что на вот этой вот рации, ха-ха-ха!

Он засмеялся — тонко, нервно, будто курица закудахтала. Потом резко оборвал смех, посмотрел на конверт, на меня.

— Ну ничего, ничего, — затараторил он снова. — Я передам, товарищ прапорщик, обязательно передам! Не сомневайтесь! Как вертушка прилетит, так сразу и передам! Или если погранпочта своим ходом прикатит! Первым делом передам! Честное слово!

— Хорошо. Бывай, Юра, — сказал я. Развернулся и вышел.

Солнце ударило в лицо. Я снова прищурился, постоял секунду, глядя на горы. Мысли о брате не отпускали. Потом потопал обратно, к своей каптерке.

* * *

Дверь за прапорщиком закрылась. Ступеньки скрипнули под его сапогами, потом стихли.

Каширин постоял секунду, глядя на конверт в своих руках. Потом медленно, очень медленно, опустился на табурет.

Суетливость исчезла. Будто выключили рубильник.

Лицо его стало спокойным, собранным. Глаза за толстыми стёклами смотрели теперь не навыкате, а пристально, цепко, будто ощупывая каждый сантиметр конверта.

Он повертел письмо в пальцах. Прочитал адрес ещё раз. Вслух, одними губами, беззвучно:

— Селихову П. С. В/ч 55586…

Помолчал.

Потом полез во внутренний карман кителя, достал маленький, потрёпанный блокнотик. Быстро, деловито, без всякой суеты переписал адрес на чистую страницу. Аккуратным, мелким почерком, каким пишут люди, привыкшие к точности.

Спрятал блокнот обратно. Снова посмотрел на конверт.

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — не сожаление, нет. Скорее усталое понимание. Тень, скользнувшая по лицу и исчезнувшая так же быстро, как появилась.

Потом он надел маску обратно.

Плечи ссутулились, голова дёрнулась, руки снова засуетились. Он вскочил, подбежал к столу с аппаратурой, начал перекладывать бумажки, бормоча под нос:

— Так, так… Почта, почта… Вертушка к вечеру… Надо не забыть, не забыть…

Язык его снова заработал, выбрасывая слова быстрыми, бессмысленными очередями. Но глаза за очками — глаза смотрели в одну точку, и взгляд их был холоден и спокоен.

* * *

Я шёл через плац, когда увидел их.

У КПП, перегородив выезд, стоял пыльный УАЗ. Рядом курили трое. Форма общевойсковая, без значков различия. Один из них был мужчиной лет сорока, с цепким, спокойным взглядом, какой бывает у людей, привыкших задавать вопросы и получать на них ответы.

Это приехали особисты. Быстро они. Едва дело за полдень перемахнуло.

Я остановился. Посмотрел, как к ним подходят Чеботарев и Коршунов с замбоем Зайцевым, как приглашают вновь прибывших в штабную землянку.

Скоро уже особисты станут приглашать всех, кто участвовал в ночном бою. Рано или поздно пригласят и меня.

Я повернулся и пошёл к себе. В каптёрку.

Лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я сидел за столом и крутил в пальцах конверт. Тот самый. Письмо брату.

Каширин сказал, что почта будет к вечеру. Но вертушка с ранеными ушла час назад. Почтового наряда на вертолете не было. Да и на колесах он к нам так и не доехал. Значит, сегодня уже