В погоне за камнем - Артём Март

— Давай ИПП, — сказал я быстро. — Тампонируем, перевяжем рану. Потом будем эвакуироваться.

Тихий перевёл глаза с Фокса на меня. В них не было паники. Не было страха. Только вопрос. Тихий хотел знать правду. Хотел знать правду, даже несмотря на то, что боялся её.

— Я… — голос его дрогнул, он сглотнул, скривился от боли. — Я того? Отхожу?

Я помедлил секунду. Потом сказал:

— Не дёргайся. Лежи ровно. Мы тебя вытащим.

Он попытался усмехнуться. Губы дрогнули, но вышло криво, жалко.

— Врёте… товарищ прапорщик. Я же вижу… по глазам вижу…

Я не ответил. Принялся торопливо раскрывать ИПП.

Фокс вдруг наклонился к Тихому, схватил его за руку. Сжал так, что костяшки побелели.

— Тихий, ты что, помирать тут собрался? — голос его звучал ровно, даже несмотря на то, что снайпер подрагивал всем телом. — Ты не смей. Мы сейчас… мы тебя донесём, понял? БТР скоро подойдёт, там Васек, фельдшер наш, едет…

Тихий мотнул головой. Движение вышло слабым, почти незаметным.

— Не донесёте… сами еле стоите…

Пока я занимался его раной, Тихий молчал. Лежал, тяжело дыша, глядя в пустоту. Иногда кривился от боли. Постанывал. Даже закрыл глаза от боли, когда я тампонировал ему рану. Потом снова открыл. В них уже не было вопроса. Только усталость. И сожаление.

— Жалко только… — голос его стал тише, слова приходилось ловить. — Папку с мамкой… Хорошие они у меня. Домой ждут… Я им письмо не дописал. В тумбочке, на заставе…

Фокс сжал его руку сильнее, до хруста.

— Допишешь. Сам допишешь, понял? Не смей тут раскисать. В первом стрелковом раскисать не положено.

Тихий словно не слышал. Глаза его смотрели куда-то сквозь нас, сквозь овраг, сквозь ночь.

— И ещё… — он запнулся, по его лицу пробежала судорога. — Сплоховал я. Там, когда они эти откуда ни возьмись выскочили… Они — на тебе, и уже тут… А я… Я не успел. Простите, мужики…

Я туго завязал уже начавшую пропитываться кровью повязку. Потом наклонился ближе к Тихому. Сказал твёрдо, веско, чтобы он слышал. Чтобы поверил.

— Ты не сплоховал. Ты держался как надо. Мы все живы — и твоя заслуга в этом есть. Понял? Ты — молодец, Тихий. Настоящий солдат.

Глаза его вспыхнули. На миг — короткий, почти неуловимый. Губы шевельнулись, он хотел что-то ответить. Воздух вышел из его лёгких с отчётливым, каким-то громким хрипом.

И ничего.

Только беззвучное движение губ. Только пустота, разлившаяся в глазах. Только рука, обмякшая в ладони Фокса.

Я смотрел, как уходит жизнь. Как лицо его становится спокойным, почти детским. Как исчезает напряжение, боль, страх. Остаётся только маска. Чужая, равнодушная.

Фокс замер. Он смотрел на Тихого, не мигая. Потом медленно, очень медленно, отпустил его руку. Закрыл ему глаза.

За спиной всхлипнул Мартынюк. Я не обернулся.

Где-то далеко, со стороны дороги, нарастал рокот. БТР. Дошёл наконец. Только Тихому это уже не нужно.

Я поднялся. Колени хрустнули противно. Спина горела, горло саднило, во рту вкус крови и пыли. Но я стоял. Надо было стоять.

— Вставайте, — сказал я. — Уходим. Они могут вернуться. Тихого забрать. Я прикрою.

* * *

Стрельба стихла так же внезапно, как и началась.

Чеботарев стоял, прислонившись спиной к броне БТРа, и смотрел, как дым медленно тает в свете фар бронемашины. В ушах звенело. Гулко, противно, будто кто-то засунул в голову пустую консервную банку и бил по ней палкой.

Он провёл ладонью по лицу — пальцы стали липкими от крови. Порез от стекла саднил, но боли не было. Вообще ничего не было. Только ватная пустота внутри и стук в висках: «Напали. Нас атаковали. Есть потери».

Рядом суетился Коршунов. Замполит метался от БТРа к «шишиге», от «шишиги» к раненым, выкрикивал команды, но голос его доносился будто сквозь толщу воды.

— Тяжелых грузим первым делом! Быстро в БТР их, быстро! — Коршунов махнул рукой подбежавшим бойцам. — Сначала Пересвета несите, он без сознания!

Чеботарев смотрел на это и не мог пошевелиться. Ноги будто приросли к земле.

— Товарищ старший лейтенант! — Коршунов подлетел к нему, задышал в лицо тёплым, кисловатым дыханием. — Товарищ старший лейтенант! Двоих тяжелых надо срочно на заставу, иначе помрут!

Чеботарев моргнул. Слова доходили медленно, как сквозь вату.

— Уходить… — повторил он.

— Так точно! Иначе двоих потеряем!

Коршунов продолжал говорить, но Чеботарев уже не слушал. Он смотрел мимо замполита, туда, где за «шишигой» вдали темнела степь и холмы.

— А группа Селихова? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Коршунов осекся. Обернулся туда же, куда смотрел Чеботарев. Помялся.

— Не видно… Они с Фоксом, Тихим и Мартынюком остались прикрывать отход. Когда дым поставили, я видел, как они в овраг ушли. За ними эта группа попёрла — те, что с тыла заходили.

— И?

— И всё, товарищ старший лейтенант. Больше я их не видел.

Чеботарев сглотнул. В горле пересохло так, будто он час глотал пыль.

— Ждать надо.

— Чего ждать⁈ — Коршунов аж подпрыгнул. — Товарищ старший лейтенант, вы посмотрите, что творится! Пересвет того гляди дуба даст! Если мы сейчас не рванём — мы их просто не довезём! А если эти гады вернутся и добьют раненых…

— Я сказал — ждать! — рявкнул Чеботарев так, что сам не узнал своего голоса.

Коршунов замер. Глаза его, и без того навыкате, стали совсем круглыми.

Чеботарев отвернулся. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила.

— Пять минут, — сказал он уже тише. — Окажите помощь тяжелым. Перевяжите, остановите кровь. Если они живы, а мы уйдем, можем потерять не двоих, а пятерых.

— Товарищ старший лейтенант…

— Исполнять, товарищ лейтенант.

Замполит открыл рот, закрыл, махнул рукой и побежал к раненым.

Чеботарев остался стоять. Смотрел в темноту. В овраг, откуда уже давно не доносилось ни выстрелов, ни криков.

Тишина давила. Густая, липкая, как патока.

«Я виноват, — стучало в голове. — Я не послушал его. Он говорил — ждать БТР в кишлаке. А я… я повёлся на крики этого старейшины… Испугался скандала. Испугался, что в штаб нажалуются. А теперь…»

Он почему-то представил лицо Селихова. Спокойное, жёсткое, с этими его глазами, которые смотрят будто насквозь. Представил, как тот вылезает из оврага —