В погоне за камнем - Артём Март

— Пожидаев… — вдруг выдохнул он, словно не зная, чем меня можно задеть за живое. Голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Пожидаев тоже думал, что лучше знает. Тоже лез, куда не просили. И что? Один в горах…

Он осекся. Замолчал так резко, будто язык проглотил. Лицо его дёрнулось — я видел, как он стиснул зубы, как заходили желваки под скулами.

Боль. Настоящая, живая боль мелькнула в его глазах и спряталась, ушла глубоко внутрь, в ту самую темноту, куда он прятал всё, что не хотел показывать.

Я смотрел на него и молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что любые слова сейчас были лишними.

Он стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел куда-то в пол. Руки его, только что сжатые в кулаки, безвольно висели вдоль тела. Весь он вдруг стал меньше, будто сдулся, будто из него вышел весь воздух.

— Я не Пожидаев, — сказал я негромко.

Он поднял голову. В глазах его — я увидел пустоту и усталость. Они были так глубоки, что дна не видно.

— Все вы одинаковые, — ответил он тихо. — Пока вас на излом не возьмут — не поймёте.

Он отвернулся. Рванул дверь, не глядя, и вышел в ночь.

Дверь захлопнулась. Ступеньки скрипнули под его сапогами, потом стихли.

Я остался один.

Лампа всё так же коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени. Генератор гудел за стеной — ровно, монотонно. Где-то далеко перекликались часовые.

Я посмотрел на конверт. На письмо брату, которое так и не ушло. Край его был помят, на сгибах проступили белые полоски.

Я положил конверт на стол. Прижал ладонью. Потом убрал в нагрудный карман.

Завтра будет новый день.

* * *

Горохов, злой, буквально-таки разъяренный, застыл перед входом в землянку своего отделения. Несколько секунд ему потребовалось, чтобы взять себя в руки.

Слова этого прапора Селихова не шли у него из головы. Ему казалось, что Селихов несёт какой-то бред. Что он сам не знает, что говорит. Ведь всё же просто, ведь так? Селихов взял Тихого без его, Горохова, разрешения. Взял, и тот погиб. Ведь очевидно, кто в этом виноват! Селихов же!

Но в глазах прапорщика вины он не увидел. Увидел нечто другое. Нечто странное — уважение? Уважение к смерти Тихого? К его поступку? Но и это показалось Горохову бредом. Тихий погиб, и больше ничего. Его просто нет. Нет среди живых. Нет среди «своих». И точка.

И всё же что-то глубоко в душе Горохова шевельнулось от слов прапорщика. Что-то, что заставило Горохова вновь, как тогда, в день, когда погиб Пожидаев, почувствовать себя виноватым. Почувствовать неправым.

Горохов был солдат. Мысли его были просты, логика прямой и сугубо практичной. И объяснить самому себе, почему же он чувствует вину, Горохов не мог. И потому это странное, инородное чувство быстро сменилось другим, привычным. Оно сменилось яростью. Холодной, расчётливой. Такой, с которой бьют врагов. Бьют душманов.

Горохов выдохнул. Потом вошёл в землянку и сразу почувствовал ещё кое-что привычное — запах. Запах своих. Запах пота, портянок, оружейной смазки и табака — всё вместе, замешанное на сырости земляных стен и копоти лампы. Родной запах. Здесь он был хозяином. Здесь всё было по его правилам.

Он закрыл за собой дверь, привалился спиной к косяку. Обвёл взглядом отделение.

Фокс сидел на нарах, прислонившись спиной к стене. Автомат положил на колени, пальцы поглаживают цевьё. Лицо его было каменное, только изредка желваки ходили под скулами.

Рядом, чуть поодаль, устроился Громила. Здоровяк сгорбился, будто на плечи мешок с песком положили. Смотрел в пол. Рука его висела на перевязи, но он её не берёг — она просто лежала как есть, тяжело, неловко. Так, будто ему было плевать на свою рану.

Штык и Кочубей сидели за столом. Штык — коренастый, с грубым лицом и короткими пальцами, похожими на обрубки. Кочубей — молчаливый, узкоглазый, с вечно прищуренным взглядом. В углу, на ящике из-под патронов, пристроились ещё двое — Клещ, мелкий, шустрый, с бегающими глазками, и Мулла, круглолицый, с редкой бородёнкой, которую он отращивал уже полгода, и все над ним смеялись. Седьмой из них — Пихта, длинный, тощий, вечно молчащий, сидел на нарах в глубине, поджав ноги, и делал вид, что чистит автомат.

Семь человек. Его отделение. Его семья. Которую этот прапор начал раскалывать.

Горохов молча прошёл к столу, отодвинул Штыка плечом, сел на освободившееся место. Штык не обиделся — привык. Пододвинулся ближе к Кочубею.

Тишина висела в землянке густая, как смола. Только лампа потрескивала да где-то за стенами всё ещё гудел вдали генератор.

Горохов достал папиросу. Прикурил от спички — наклонился, затянулся. Выдохнул дым в потолок.

— Ну? — сказал он. — Чего молчим?

— Я спросить хотел, Битый, — спросил было Мулла, назвав Горохова его позывным, который, как правило, осмеливались использовать только в первом стрелковом, — а как быть с местом Тихого? Мы тут с мужиками подумали, пускай его койка за ним останется, а? Ну, мужики?

Остальные, кроме Фокса и Громилы, заговорили, закивали, мол, они за. Нужно о молодом в их отделении какую-то память оставить.

Горохов не ответил. Он лишь смотрел в стену перед собой, и, казалось бы, даже не слышал своих людей.

— Значит, так, — заговорил он вместо ответа. Заговорил негромко, но строго, по-командирски. — Вы двое, — кивнул на Фокса и Громилу, — пошли за прапором без моего приказа. Вы знали, что я не велел с ним якшаться. Знали — и пошли. Тихий погиб. И вы в этом виноваты не меньше, чем сам Селихов.

Все гороховцы тут же затихли. Штык и Кочубей изумлённо переглянулись.

Фокс как-то странно дёрнулся. Поднял голову.

— Димон, — голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Если бы не Селихов, мы бы там все легли. И я, и Тихий, и Громила. Он меня из-под камней вытащил. Под пули лез, чтоб мы на той дороге не остались. А ты…

— А я, — перебил Горохов, и голос его стал тихим, вкрадчивым, — а я тут порядок держу, который вы решили поломать. Забыли, кто вас учил? Кто из вас людей делал?

Фокс молчал. Громила молчал тоже. Он весь сжался и, казалось, сделался меньше, чем был на самом деле.

Горохов докурил, придавил окурок о край стола, щелчком отправил в угол.

— Штык,