Ева особого назначения - Майя Грин

— Тер Батин, — произнесла я, и имя прозвучало как приговор. — Получен официальный вызов о его возвращении в столицу. Его отпуск и командировка истекают через три дня.

Соколов хмыкнул, потерев переносицу.

— Ну, так и что? Отпуск есть отпуск. Человек выполнил свою задачу. Да ещё как, надо признать. Поблагодарите его от имени академии, устройте маленький проводы, если хотите, и проводите с почестями. Он заслужил.

— Это будет ошибкой, господин полковник, — голос мой дрогнул, но я сжала кулаки за спиной и продолжила, заставляя себя говорить ровно. — За время своей работы тер Батин не просто провёл несколько мастер-классов. Он внедрил новую, действенную методику подготовки, основанную на развитии тактической гибкости и самостоятельности. По моим предварительным оценкам, боеготовность и тактическая грамотность моего взвода выросли не менее, чем на сорок процентов.

Я сделала паузу, чтобы вдохнуть, чувствуя, как горит лицо. Я только что солгала. Вернее, не солгала — прогресс был налицо, — но и не сказала всей правды. Вся правда была в том, что его утрата нанесёт ущерб не столько обороноспособности, сколько мне. Моему душевному равновесию. Ходу нашей с ним жизни, которая только-только начала обретать новые, незнакомые доселе краски и смыслы.

Соколов смотрел на меня долгим, проницательным взглядом. Он всё понимал. Он видел насквозь мою жалкую, отчаянную попытку удержать мужчину, который стал важен. Не как специалист. Как... человек.

— Сорок процентов, говорите? — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни недоверия. — Впечатляющая цифра. И вы считаете, что этот прогресс... нестабилен? Что без его дальнейшего руководства мы откатимся к прежним показателям?

— Так точно, товарищ полковник, — выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Требуется... закрепление результата. Как минимум, ещё один полный цикл подготовки.

Комендант откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Он смотрел куда-то мимо меня, в стену, взвешивая всё.

— «Закрепление результата»... — он повторил мои слова задумчиво. — Хорошо. Я направлю официальный запрос в Столичную Академию. О продлении командировки тера Батина. На месяц. Обосную оперативной необходимостью и уникальными результатами, достигнутыми под его руководством.

Он посмотрел на меня, и его взгляд снова стал острым, начальственным.

— Но, Ева, деточка, — его голос прозвучал твёрдо, — это всего лишь месяц. Месяц отсрочки. Не забывай. И не строй иллюзий.

— Так точно. Поняла. Благодарю вас, товарищ полковник.

Я вышла из кабинета, прислонилась к прохладной каменной стене коридора и закрыла глаза. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Я сделала это. Я выиграла ему месяц. Тридцать дней отсрочки. Это было всё, что я могла для него сделать. Для нас. Я использовала служебное положение, приврала о процентах, надавила на полковника — всё ради того, чтобы отдалить неизбежное.

Я чувствовала себя подлой от этой лжи и счастливой от одной мысли о тридцати днях. И от этого противоречия тошнило.

Теперь всё зависело от него. Согласится ли он принять эту отсрочку? Не сочтет ли это за слабость, за попытку привязать к себе? Или столичная жизнь, обязанности перед ректором и привычный комфорт окажутся сильнее?

Ответа у меня не было. Лишь тягостное, выматывающее ожидание и тихая, стыдная надежда, теплившаяся где-то глубоко внутри, что этих тридцати дней хватит, чтобы что-то изменить. Чтобы он, как и я, уже не смог представить свою жизнь без этого каменного корабля на краю света.

Без нас.

Глава 18. Тень прошлого.

Тер Алексей Батин.

На следующее утро я сидел в той же каюте, что и вчера, но чувствовал себя по-другому. Гнетущая пустота сменилась холодной яростью. На систему, на долг, на самого себя за эту слабость. Письмо лежало на столе, как обвинительный акт.

Раздался стук. Чёткий, официальный. Не её.

— Войдите.

В дверях стоял Соколов. Он окинул взглядом каюту, потом — меня.

— Утро, Батин. Не похоже, чтобы Вы собирались.

— Ещё три дня, товарищ полковник, — ответил я, вставая.

Соколов усмехнулся, коротко, почти беззвучно.

— Об этом и разговор. Получил ответ из столицы. Ваш ректор, тер Берёзкин, не в восторге, но... под напором цифр и моих доводов о «стратегической важности» уступил. Вашу командировку продлевают на месяц.

Он положил на стол передо мной новый бланк. Герб Столичной Академии. Печать. Подпись. Всё официально. Тридцать дней отсрочки.

Я смотрел на бумагу, не видя букв. В груди что-то ёкнуло — облегчение, такое острое, что было почти больно. И тут же — волна стыда. Потому что я знал чьих рук это дело.

— Громова, — не вопрос, а констатация, вырвалось у меня.

Соколов кивнул, его лицо ничего не выражало.

— Она предоставила веские аргументы. Очень... убедительные. Решение за вами, тер Батин. Можете воспользоваться вечерним телепортом или остаться.

Он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с этим выбором.

Милостыня. Вот что это было. Она, которая никогда ни у кого ничего не просила, пошла и выклянчила для меня отсрочку. Моя гордость, та самая, что привела меня сюда, кричала внутри, требуя порвать этот листок и уехать, чтобы доказать... что? Что я не нуждаюсь в ее жалости?

А потом я представил лицо Евы вчера. Ее уход. Не злость, а ледяную стену, которую она возвела, чтобы защититься от боли. И этот жест — её просьба к Соколову — был не жалостью. Это была атака. Единственная, которую она могла позволить себе в рамках устава. Она боролась. За нас. Пусть даже ее оружием были лживые проценты в отчете.

Сжечь мосты было бы не гордостью, а трусостью. Бегством, а я приехал сюда не для того, чтобы снова бежать.

На столе зазвонил коммуникатор. Я с силой нажал на клавишу приёма вызова. Звонил Рома.

— Лекс! На кого ты нас покидаешь? Твои «деточки» ужасно скучают без Бати. Такой плач стоит: «Кто ж нас будет гонять так, как он?»

Его голос был нарочито бодрым, но я-то знал его слишком хорошо — сквозь эту браваду пробивалось беспокойство.

— Ром... — мой собственный голос прозвучал сдавленно. — Спасибо, что продлил. Мне нужен этот месяц.

Мой друг многозначительно замолчал.

— Ага, — наконец сказал он без удивления. — Соколов уже сообщил. Прислал отчёт с такими цифрами эффективности, что я чуть со стула не упал. Это твоих рук дело?

Я закрыл глаза, чувствуя, как по лицу расползается усталая ухмылка.