Московское небо - Константин Градов

* * *

Двадцать пятого октября утром я пошёл к фельдшеру снимать швы. Распутица стояла такая, что от землянки до санбата было сто метров, а сапоги я снял только в сенях, и оба голенища были в чёрной слизи до самого верха.

Фельдшер указал на лавку.

— Формально надо было снимать вчера, — он доставал ножницы, не глядя на меня. — Вчера принимал двоих из разведки. У одного нога. Извините, лейтенант.

— Ничего.

Швы шли по верхней лопатке наискось. Он работал ножницами и пинцетом, по одному стежку, аккуратно. Я смотрел в стенку, на которой висела вырезанная из газеты фотография какого-то лётчика с орденом — фотография порыжела, газета была старая. Ножницы щёлкали тихо.

— Двигай.

Я двинул. Плечо терпело. В верхней амплитуде тянуло. Внизу, на уровне пояса, всё было хорошо.

— Летать можно?

— А кто тебя спрашивает, — без злости. — Ты ж лётчик, тебе скажут — ты пойдёшь. Плечом не дёргай. Береги.

Я оделся, вышел.

В штабной у Трофимова сидел Бурцев. Карта была расстелена на столе, угол прижат банкой с чернилами. Майор стоял, держа руки в карманах кителя, как стоял всегда у карты. Указательным пальцем провёл по дороге к западу от Можайска — палец остановился на узле, у которого были три тонких чёрточки.

— Дорога у Дорохова, западнее Можайска, — он не поднимал головы. — Колонна — обоз, тыл подходит. Прикрытия нет. Восьмёрка не нужна — дам тебя звеном. Под облаками.

— Понял, товарищ командир.

— Соколов — Резников. Морозов — Тихонов. Гладков — Захаров. Анохин в резерве, бережём пары. — Палец отнял от карты, сложил с другим у переносицы, потёр коротко. — К двенадцати в воздух.

Бурцев у стенки молча достал из планшета конверт. Конверт был серый, без обратного, штамп полевой почты — «П. П. 1187», цифры лиловые, плохо отпечатанные. На лицевой стороне — мой номер части, моё имя, рукой, которую я уже один раз в жизни видел на двух листках. Буквы прямые, без нажима.

— Это тебе.

Я взял. Подержал. Положил в нагрудный карман, к двум листкам, к кисету, к осколку, к списку. Не открыл.

— Спасибо, товарищ комиссар.

— На земле прочитаешь.

* * *

Семёрка завелась со второй попытки — мотор после стоянки на сырости капризничал.

— Сырость, — отозвался Прокопенко из-под фюзеляжа, когда я пробовал первый раз. — Не каприз. Пройдёт.

Прошло. Раскрутился. Я проверил приборы, проверил стрелки — всё было на месте, всё было тем же, что и тринадцатого, с поправкой на новый шов изнутри по левому борту капота, который я не видел, а только знал, что он там.

— Двадцать второй. Слышишь?

— Слышу. — В эфире у Резникова голос становился чище, ниже и спокойнее, чем на земле — это я заметил ещё в учебных вылетах двух недель назад.

— Держись на хвосте. Заход правым. Не растягиваться.

— Есть.

Взлёт был тяжёлый: полоса с утра промёрзла за ночь корочкой, к десяти подтаяла, под колёсами шла каша. Машина вытянула. На семидесяти оторвалась, на ста двадцати я начал набор и завалился в левый разворот. Резников шёл за мной, чисто, без задирания носа.

Облачность стояла на четырёхстах. Под ней — мокрый дым над лесами, серое поле, чёрные нитки дорог. Дорогу мы нашли быстро. Колонна была рассыпана — обоз с лошадьми, шесть или семь грузовиков, две зенитки прикрытия в хвосте, не успевшие развернуться. Я зашёл с северо-востока, под тридцатью, и положил эрэсы по середине колонны. Машины стали гореть сразу — две, потом ещё одна. Резников прошёл следом, ниже метров на двадцать, очередью из ВЯ-23 разрезал лошадиную упряжку и переднюю машину. Зенитки начали бить, но в нас не попали — били в небо, на угол, под которым нас уже не было.

— Двадцать второй. Заход второй?

— Готов.

— Заход.

Мы зашли вторично — теперь с северо-запада, чтобы не повторять. Бомбы он положил почти точно в моё пятно. Зенитка сзади всё-таки взяла его — я увидел в стороне за хвостом серое облачко, потом ещё одно, и в плоскости у Резникова пробило две дыры, не в важных местах. Машина шла. Я отвернул на восток, потянул вверх.

— Двадцать второй. Целый?

— Двадцать второй. Целый.

— Домой.

* * *

Дома сели все. У Морозова машина без замечаний, у Тихонова мелочь. У Резникова в стабилизаторе была пробоина с горошину и в нижней плоскости — две, обе сквозные, обе по краям, ничего важного не задели. Прокопенко обошёл его машину, провёл ладонью по краю одной пробоины, по краю другой, ничего не сказал. Резников вылез сам, без помощи, лицо у него было неподвижное, не побелевшее, не покрасневшее, неподвижное.

— Жив, — это был не вопрос.

Резников опустил голову. Пошёл к землянке, не оглядываясь.

Вечером, у керосинки, я достал конверт. Разрезал перочинным ножом сверху, аккуратно, чтобы лезвие не задело бумаги внутри. Сложенный вдвое лист, тонкий, химическим карандашом. Семь строк.

«Здравствуйте. Доехали все, хотя дорога была странная. Родители живы, в Москве. На работе тяжело, но это привычно. Вчера у нас в коридоре долго пахло мокрой шинелью и карболкой. Почему-то подумала, что у вас в землянках пахнет так же, только без карболки. Если получится, напишите коротко, что у Вас всё. В.»

Без числа. Без обратного.

Я сложил, сунул обратно в конверт, конверт — в нагрудный, к двум листкам с Большой Полянкой и с тем же номером полевой почты, который теперь был и на конверте. Получилось четыре предмета в одном кармане: кисет, осколок, лист со списком Бурцева, конверт.

Резников у дальней нары сидел над раскрытой записной книжкой. Он не пересчитывал страницы. Он писал. Карандаш у него был наточен с одного конца, со второго — обкусан. Писал левой ладонью загораживая, как пишут школьники на контрольной, хотя смотреть на него никто не собирался.

* * *

Четвёртого ноября в небе с утра впервые шёл сухой снег — мелкий, по полю несло вдоль колеи. К десяти утра снова сменился на мокрый. К одиннадцати — на дождь.

Колонну на Можайском направлении сводка дала большой. Бурцев у карты ткнул пальцем в участок дороги — длинный, километра четыре. Танки и пехота на грузовиках, с двумя батареями зенитного прикрытия. Полк выходил тремя звеньями: моё, Гладкова и одно из третьей эскадрильи.

— Ковальчук — ведомым у Гладкова, — Трофимов не отрывал