Московское небо - Константин Градов

— Веду.

Ковальчук стоял у двери штабной, в шинели не по росту, кубанку держал в руке, шапка-ушанка ему ещё не выдалась. Лицо у него было загорелое, как у кубанского пацана, и в этом загаре ноября было что-то невпопад. Он отбивал ладонью по бедру, мелко, не замечая. Левая бровь у него была рассечена белой полоской — старый, не наш шрам.

— Не возьмёт, командир, — Ковальчук ударил ладонью по бедру.

Гладков посмотрел на него боком и пошёл к своей машине.

Я взлетал первым. Пара Морозов–Тихонов за мной, Гладков с Ковальчуком — третьим в моём звене, замыкающим. Третья эскадрилья шла со своей полосы.

* * *

Колонна была там, где её обещали.

Я зашёл с юга, под тридцатью. Эрэсы — в середину, по транспорту. Бомбы — на втором заходе. Зенитки били с двух точек, по обоим краям. Я ушёл правым разворотом наверх, к четырёмстам. За мной — Резников. За нами — Морозов с Тихоновым по второму разу. Гладков с Ковальчуком — по третьему.

Ковальчук держался у Гладкова неровно, но держался. Один раз его вынесло наружу из круга на выходе, и Гладков коротко качнул крылом — не ругая, просто возвращая. Ковальчук вернулся, слишком резко, с мальчишеской старательностью, машину выровнял и снова сел в хвост ведущему.

И тогда, наверху, из облачности, вышли двое.

— Сверху справа, — Захаров в эфире у меня над ухом раньше, чем я их увидел.

Пара «мессеров» Bf-109 F. Шли парой, чисто. Пошли на нас от зенитной точки.

— Круг. Правый. Не растягиваться.

Звено замкнулось. Я видел Резникова сзади, чуть выше, держится. Морозов с Тихоновым — слева. Гладков с Ковальчуком только что отстрелялись внизу, выходили из заходного, набирали ко мне.

— Гладков, в круг.

— В кругу.

«Мессер» прошёл сверху, отвернул, вошёл повторно — теперь под Гладковым, снизу-сзади, на доли секунды раньше, чем Гладков успел переломить плоскости. Очередь была одна. Короткая. Я её не услышал — увидел.

Машина Ковальчука пошла в плоский. Не вспыхнула сразу — задымила сначала с правой плоскости, у крыла, потом с мотора. Пошла вниз ровно, без переворота, без штопора, как будто ему отказала какая-то одна важная тяга в управлении. Так бывает, когда пилот ранен и сидит, держась.

— Пятый. Что у вас.

Гладков молчал секунду. Потом:

— Ковальчук вниз.

Голос у него был ровный. Без интонации. Без одессы.

Машина пошла к лесу — длинной ровной линией, без виражей. Мы её не сопровождали. Мы держали круг, пока «мессеры» не отвернули на запад и не ушли в облачность.

— Домой.

* * *

У леса, километрах в десяти западнее нашей полосы, на земле ещё с воздуха был виден горящий чёрный след, длинный, по диагонали.

— Не наше место, — на стоянке Прокопенко смотрел в ту сторону, не на меня. — Туда уже немцы.

Я молчал.

Гладков подошёл, остановился в трёх шагах, сел на ящик у бочки. Достал кисет. Свернул. Не поджёг — просто держал на ладони.

— Командир. Ты слышал, как он сказал «не возьмёт».

— Слышал.

Гладков поджёг. Долго курил. В одессу не уходил.

* * *

К ужину Бурцев пришёл в землянку первой эскадрильи с вещмешком. Положил на стол, между лампой и керосинкой.

— Ковальчука, — сказал. — Разберите. Письма, если что в полевую — отправьте. Бритву, ложку — в каптёрку.

Он постоял секунду у двери, потом снял фуражку, вытер ладонью лоб, надел обратно. Вышел.

Вещмешок был старый, школьный почти, серый, с лямками потёртыми. В сентябре, когда он только пришёл в полк, я видел, как он держал его левой рукой у бедра, будто кто-то снова собирался его отнять.

Я сел на лавку у стола. С другой стороны сел Резников.

Мы развязали. Внутри — то, что бывает у солдата второго месяца службы и пятого боевого вылета. Бритва в матерчатом мешочке. Ложка алюминиевая. Кружка с отбитой эмалью. Запасные портянки. Маленькая тряпица с иголкой и нитью. Конверт с письмами от матери — три штуки, перевязаны бечёвкой. Карандашный огрызок. И сложенный вчетверо лист — недописанное.

Резников взял его первым. Развернул. Прочёл.

— «Мама, у нас всё по-старому, мороз, кормят», — вполголоса, не до конца. — Три строки. Дата — второе ноября.

Я взял. Прочёл сам. Бумага была плохая, в линеечку из ученической тетради, химический карандаш по краям расплылся.

— Краснодарский край, — теперь говорил я. — Кущёвская станица. Адрес у Бурцева в книге.

— Я отправлю. Я знаю как. Чтобы не вернулась.

Он сидел прямо, руки на столе, не в карманах, не в рукавах — на столе. Длинные пальцы лежали ровно. Лицо было то же, что днём после захода у Дорохова: неподвижное, и ни белое, ни красное.

— Хорошо.

Он сложил лист по тем же сгибам, что были, аккуратно, в нагрудный к себе. Вышел в сени за конвертом.

* * *

Шестого ноября к вечеру ветер сменился на сухой, северный.

В землянке Бурцев пришёл со своим приёмником. Сам, без вестового. Поставил на стол, нашёл волну. Сводка была обычная — Можайское направление, Тула, Клин. Я слушал её, как слушают сводки, не вслушиваясь.

Потом приёмник кашлянул, и диктор, без подготовки, без оркестра, произнёс короткое.

— Завтра по радио из Москвы — выступление товарища Сталина.

И всё. Дальше пошло про погоду.

Бурцев выключил. Сидел секунду у приёмника, потом встал, обвёл нас всех глазами сразу — никого конкретно — и вышел.

Я знал, что это значит. Я знал это знание давно — оно лежало где-то у меня внутри, как лежат давние книжные строки, без жара, без формулы. Я не пустил его дальше первого слова. Не сегодня.

Гладков снял с печки гармонь. Поставил на колени. Меха не растянул — просто держал.

— Завтра — седьмое.

Никто не ответил.

Резников у дальней нары сидел над книжкой, закрытой. Одной рукой держал её на колене, второй — конверт с пометой, который я видел перед обедом: «В Кущёвскую. Матери.» Двумя строчками, его рукой, ровно. В письме внутри было то, что Ковальчук написал второго ноября, и больше ничего. Резников приписки не делал.

Дроздов у двери, в углу, прятал руки в рукава. Молчал. Кусал нижнюю губу.

Койка Ковальчука у дальней стены была пустая. Постель Бурцев велел не разбирать сегодня.

* * *

Я вышел на стоянку.

Семёрка стояла под чехлом. Чехол