Московское небо - Константин Градов

Гладков, не отрывая глаз от пола, сжал гармонь чуть плотнее и не растянул. Захаров так и сидел с сапогом в руке, и рот у него был приоткрыт — он этого, кажется, не замечал. Прокопенко стоял прямой, как у двери стоят перед старшим. Бурцев стоял рядом с приёмником и держал на нём ладонь сверху — будто, если убрать руку, приёмник тоже замолчит.

Голос смолк. Пошла музыка — другая, не духовая, потом сводка. Бурцев медленно отвёл руку от приёмника, и из-под его ладони было видно, что лак на коробке вытерт до светлого пятна.

Никто не выговорил ни слова.

Гладков положил гармонь на нары рядом с собой, встал — не торопясь, поправил гимнастёрку и пошёл к гвоздю у изголовья. Снял с гвоздя чехол гармони — старый, из мешковины, с чужим красно-белым шарфом сверху. Накрыл гармонь. Повесил обратно. Не растягивая. Не открывая.

— Будет и нам, командир. — Гладков обернулся к моему ярусу.

Я не ответил сразу. На языке вертелось «будет, Жорка», но это было лишнее слово.

— Будет, — отозвался я.

Бурцев выключил приёмник, повернул ручку с щелчком и постоял рядом, держа её ещё под пальцами. Потом снял фуражку, провёл ладонью по лбу, надел обратно, обвёл всех глазами сразу — никого конкретно — и вышел. Дверь за ним стукнула мягко, по снегу.

Прокопенко у входа постоял ещё секунду. Потом тоже вышел.

Капитан Беляев лежал в палате ЭГ-1812 на спине и слушал тот же голос.

Приёмник в палате стоял на тумбочке у двери, общий, под расписку. Двое его соседей вышли в коридор — там утром выдавали кашу, и они не хотели пропустить. Беляев остался один. Левая рука у него лежала у груди в гипсе, чужая, тяжёлая. Правой он держал край одеяла — машинально, чтобы было за что держаться.

Он слушал не двигаясь. Сводки и сообщения он за полтора месяца научился слушать ровно: голос диктора был не новостями, а просто звуком, по которому можно было понять, насколько всё плохо. Сейчас, на этот голос, ровность не годилась.

Полк, наверное, сейчас в землянке, подумал он. Соколов где-нибудь у двери или у нар. Гладков рядом, гармонь у него — недостанутая. Прокопенко — стоя. Бурцев — у приёмника. Резников — со своей книжкой, но не открытой. Беляев не знал точно, кто из «старых» ещё жив — последнее, что ему довели по полевому телефону, было неделю назад, и Соколов тогда обронил «у нас тяжело». Беляев не уточнял. Не до того было.

Голос с грузинским согласным произнёс, что отступать некуда. Беляев закрыл глаза. Гипс на груди был чужой и временный — это было главное. Чужой и временный.

— К декабрю буду, — себе под нос, в потолок, и пальцы правой руки сжали край одеяла плотнее.

В коридоре уронили кружку, и она долго катилась по линолеуму.

Я вышел из землянки около десяти. Снег уже шёл реже, мелкий, сухой, не липкий. Полоса под ним лежала ровной, без следов — за ночь её не разровняли, она разровнялась сама. От землянки к капониру был протоптан один след, и шёл он не петляя — Прокопенко с пяти утра ходил туда-сюда по одному и тому же.

Семёрка стояла под чехлом. Чехол был мокрый сверху и сухой по нижнему краю — там лежал тонкий бортик снега, не таял. Прокопенко стоял у левой плоскости и обтиркой снимал что-то с винта. Не торопясь, как делают, когда работа — это не работа, а присутствие.

— Доброго, — окликнул я.

— Доброго. — Прокопенко не повернулся.

Я подошёл. У левого борта у фонаря был свежий прямоугольник — заплата, поставленная им в первый день после моего возвращения. Краска на ней была темнее старой, по краям тоньше. Шов изнутри. Нитка Ефремова. Я провёл по краю заплаты пальцем. Нитка держала.

Прокопенко перевёл глаза с винта на меня и обратно.

— Из дома есть? — спросил он.

— Молчат. Полмесяца уже.

Он помолчал, отвернулся к винту.

— Молчат — это лучше, чем чужое.

Я перевёл глаза на снег у колеса. У него на правой ладони была старая трещина, ноябрь её только подсушил. Гайка из левого нагрудного у него лежала на месте — он сейчас, не глядя, достал её, подбросил в ладони, поймал, убрал обратно. Она у него с того сентября так и переходила из кармана в карман.

— Заводится со второго. Сырость держится. Не каприз. Пройдёт.

— Пройдёт. — Я отвёл глаза от винта.

Я постоял у крыла. Где-то за лесом — далеко, на восток — была площадь, и по ней час назад шли мимо Мавзолея с винтовками. Это не отсюда, это с той памяти. А отсюда — лес, снег, чехол, протоптанная тропа. Я знал, что они дойдут. Я знал это раньше, в той голове, которая помнила лишнее. А теперь — знал и в этой, и это было другое знание. Из этой головы оно лежало не как факт, а как опора. Я мог на неё стать ногой.

Прокопенко обтиркой провёл по передней кромке плоскости. Не вытер — поздоровался.

— Командир. — Прокопенко всё ещё работал обтиркой.

— Что? — Я обернулся.

— Ты сегодня себя береги.

Он не поднял глаз от плоскости. Я промолчал. Он не оборачивался.

Восьмого было ровно так же. Полоса под снегом, низкое серое, видимость метров пятьсот, моторы прогревали и глушили, не взлетая. Резников читал у нар Тургенева — в библиотеке полка нашлась одна книга, без обложки, с порванной серединой. Гладков гармонь не доставал. Я писал Тане письмо и не отправил, потому что в нём не было ничего, кроме фраз, которые она уже сто раз слышала.

Девятого с утра разъяснело.

Небо над Кубинкой поднялось часам к восьми, открыло мутное холодное солнце, и Бурцев пришёл в землянку с планшетом в руке, не сел. Сводка была короткая. Колонна на Волоколамском направлении, длинной километра в три, танки и пехота на грузовиках. Подтягиваются на исходные. С прикрытием — обещали пару от соседнего истребительного, но «как выйдут».

— Тройное звено? — спросил я.

— Тройное. Гладков ведёт второй. Морозов третий.

Я молча подтвердил. В моей паре — Захаров. У Гладкова — Резников. У Морозова — Тихонов.

Семёрка завелась со второго. Прокопенко стоял у крыла, ладонь сверху, не на кромке — на плоскости, ровно. «Идите, командир»,