Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

Михаила. Лента затянулась туго. Я поддел узел ногтем, осторожно ослабил и положил ленту на стол. Верхний лист был сложен несколько раз. Бумага пожелтела, сгибы сделались мягкими, след сургуча потемнел. Чернила побурели, но почерк оставался крупным и уверенным. Автор писал не на ходу и не экономил место. Я придвинул свечу.

«Милостивый государь Михаил Андреевич! Я вновь полагаюсь на Вашу преданность и на слово, данное Вами сохранить всё до конца жизни. Умоляю Вас: никому не рассказывайте о той ночи. Особенно моему мужу и детям. Ни теперь, ни через годы, ни перед самой смертью…»

Я остановился. Женщина. Муж. Дети. Ночь, о которой нельзя говорить. Преданность Михаила и обещание молчать до конца жизни. Самая очевидная версия сложилась быстро и не потребовала знакомства с губернскими порядками. Михаил хранил письма замужней женщины. Она знала о его преданности, доверяла ему тайну и требовала скрыть случившееся от собственной семьи. Любовная история? Похоже. Тайная и, судя по сроку обещания, не особенно счастливая.

Я откинулся на спинку кресла. Дом оставался пуст. Читать дальше мне никто не запрещал. Именно поэтому продолжать стало неловко. Михаил умер. Женщина из письма, вероятно, тоже принадлежала далёкому прошлому. Ни один из них уже не мог возразить, объяснить выражение или попросить закрыть лист. Мне достались не только имущество человека. Мне досталось право случайно узнать то, что он предпочёл не рассказывать при жизни. Право выглядело сомнительно.

Я посмотрел на лежавшие рядом конторские книги. Они сообщали о бумаге, краске, жалованье и платежах. Там каждый вопрос имел законное основание. Письмо отвечало на вопрос, которого я пока не задавал, и делало это слишком охотно. Тем не менее, именно такая тайна могла быть тем самым обстоятельством, которое Михаил собирался объяснить лично. Возможно, он хотел уничтожить письма. Возможно, вернуть их семье женщины. Возможно, просто не успел перебрать собственный стол. Четыре версии. Ни одного факта.

Я снова прочёл первые строки. Слово «преданность» позволяло считать связь личной. Обещание молчать до смерти делало её опасной. Упоминание мужа и детей не оставляло сомнений, что огласка могла задеть живых людей. Любопытство уже получило достаточно пищи и пыталось представиться ответственностью. Я знал этот приём. В прежней жизни человек часто объяснял желание узнать чужую тайну заботой, необходимостью принять решение или стремлением разобраться до конца. Формулировка становилась благороднее, мотив оставался прежним. Но и закрыть письмо после первого абзаца, возможно, означало оставить без ответа единственный вопрос, ради которого Михаил вызвал Алексея домой.

Я положил ладонь на следующий сгиб. В конторе было тихо. За стеной потрескивало дерево. На улице прошёл человек; его шаги приблизились к дому. Свеча горела спокойно, бумаги лежали тремя аккуратными стопками, ключи находились возле локтя. На несколько минут возникла видимость, что всё подчиняется установленному мной порядку. Требовалось лишь дочитать письмо и решить, куда его положить. Я расправил следующий сгиб. В переднюю дверь постучали. Не робко и не наугад. Три тяжёлых удара прозвучали уверенно. Нежданный гость явно знал, что хозяин уже вернулся.

Глава 7

Первый удар я ещё мог принять за шум с улицы. После второго стекло в шкафу дрогнуло, а третий удар был спокойным и уверенным — он не просил открыть дверь, а как будто говорил, что её нужно открыть. Я подождал. Человек за дверью тоже подождал, затем повторил всю последовательность с теми же промежутками.

Я сложил письмо и положил его поверх остальных. Завязать ленту с первого раза не удалось: пальцы торопились, узел затягивался не там, где требовалось, а стук уже раздался в третий раз. Я обмотал ленту вокруг связки, взял подсвечник и вышел из кабинета. Прихватил с собой и дядины любовные письма. Зачем понёс их с собой, я и сам не понял. Оставлять раскрытое письмо на столе не хотелось, хотя между столом и наружной дверью находились две комнаты, коридор и несколько замков. Видимо, нескольких строк о тайной встрече и обманутом муже хватило, чтобы бумага перестала казаться обычной.

В передней пламя свечи вытянулось от сквозняка. Я поставил подсвечник на полку у зеркала и занялся нижним замком. Прасковья Ивановна не обманула: ключ вошёл, повернулся на четверть оборота и остановился. Пришлось прижать дверь плечом, поднять ручку и повторить всё сначала. За дверью молчали. Посетитель терпеливо ждал, пока новый хозяин освоит собственный дом.

— Кто там? — спросил я.

— Алексей Николаевич Ветров?

Голос был мужской, низкий. Я отодвинул задвижку, справился с замком и приоткрыл дверь. На крыльце стоял плотный мужчина в тёмной накидке. Шляпу он держал в левой руке, под правой находилась кожаная папка. Свет падал на широкое лицо, русые бакенбарды и тяжёлый подбородок. Посетитель не приблизился к порогу и не пытался заглянуть мне за плечо.

— Алексей Николаевич Ветров, — сказал я.

Мужчина поклонился.

— Парамон Ильич Хлудов, купец. Прошу простить поздний час. Но я должен предупредить вас, Алексей Николаевич: если обязательство Михаила Андреевича не будет исполнено, дом и типография пойдут в продажу.

Для первого знакомства начало было сильным. Приветствие заняло одну фразу, угроза — следующую. Парамон Ильич не тратил время на создание расположения и сразу показал, чем закончится разговор, если я окажусь недостаточно понятлив.

— Вы уверены, что пришли по верному адресу? — спросил я.

— Уверен.

— Тогда вам известно обо мне больше, чем мне о вас. О каком обязательстве идёт речь?

Парамон Ильич немного изменился в лице. Не удивился и не смутился, а стал внимательнее.

— Михаил Андреевич вам не сообщил?

— Михаил Андреевич умер до моего приезда.

Хлудов посмотрел на письма в моей руке, затем снова на меня. Я невольно сунул письма под мышку.

— У меня есть бумага, — сказал он.

— Это уже лучше. Бумага обычно объясняет угрозу лучше человека.

— Она не угрожает. На ней записано обязательство.

— Тем более следует её прочесть.

Я открыл дверь шире. Хлудов не двинулся.

— Прошу войти, Парамон Ильич.

— Не желал бы стеснять вас в первый вечер.

— Вы собираетесь продать дом, в котором я провёл меньше трёх часов. После такого вступления стеснение едва ли остаётся главной опасностью.

Парамон Ильич снова поклонился, переступил порог и тщательно вытер сапоги о половик. В доме Хлудов остановился, ожидая дальнейшего приглашения. Накидку он не снял и шляпу не отдал, поскольку отдавать её было некому. Впервые отсутствие прислуги создало неудобство не для меня.

Я взял подсвечник.

— Пройдёмте в кабинет. Там будет удобнее.

Хлудов последовал за