Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Если на экипаже, могли надолго застрять. Эта дорога являлась сгущенным портретом бахчисарайско-перекопской. Та же непролазная грязища, только в три раза топче. Те же бесконечные обозы с ранеными в одну сторону и разным железом, сахаром, сеном, досками — в другую. И гниющие исклеванные туши волов и лошадей. И обломки повозок. Квинтэссенция российского бардака, умноженного на армейскую неразбериху.

Наша кавалькада двигалась на рысях и к ночи добралась до Дуванов. Меня устроили в сакле сбежавшего богатого татарина, откуда выгнали какого-то продовольственного комиссара.

Глядя на то, с какой претензией на бивачный шик он устроился, хотелось его немедленно повесить. Повезло прохвостине (ха-ха, я нахватался у Лабынцева его словечек), сообразил исчезнуть в ночи. Так что пришлось довольствоваться разграблением его погреба.

— Ни в чем себе не отказывайте, господа! — предложил генералам, и они проявили такое усердие, что на их примере продотрядам времен военного коммунизма можно было бы составить методичку, как разыскивать спрятанные съестные и винные запасы.

— Я нашел трюфельный паштет! — радовался как ребенок Горчаков.

— Пикули! Шоколад! Соленый гусь!

Какой восторг! Можно подумать, я осыпал их орденами с бриллиантами!

Походное веселье прошло мимо меня. Отрубился в походном кресле и спал без задних ног. Как ни было крепко тело Николая для его возраста, похоже, резервы были на исходе.

В путь отправились засветло.

От Севастополя нас отделяло 16 верст.

Чем ближе, тем различимее становился пушечный гул. Сперва как легкий шум, как колебание атмосферы, вскоре он превратился в отчетливые залпы тяжелых орудий.

— Бьют ночью и днем? — уточнил у флигель-адъютанта Александра Герштенцвейга.

Он был командирован в Севастополь для оценки состояния укреплений и мог выдать мне объективную картину.

— После октябрьской бомбардировки, когда погиб вице-адмирал Корнилов, а особенно с наступлением зимы, орудийные перестрелки превратились в своего рода артиллерийские дуэли, — ничего не скрывая, сообщил мне мой порученец. — Приезд приятеля может спровоцировать желание похвастать выучкой расчета. Выстрел. Ответный. Так вспыхивают спорадические взаимные обстрелы.

— Чушь какая!

— Нет, Государь, не чушь, — смело возразил полковник. — Люди на позициях не спят. Постоянно тренируются. И противнику не дают расслабиться. Так выковывается особый характер севастопольского воина. Его не согнуть.

А ведь он прав! При таком командующем, как Меншиков, иного варианта, как поддерживать боевой дух и не придумать!

— Благодарю за честность, полковник! А теперь оставь меня и скажи, чтобы отъехали остальные. Пусть приблизится генерал Лабынцев.

Светало.

Нам выпало один из редких дней, когда окружающие Севастополь горы не скрывал утренний туман. Вернее он был, редкий, истаивающий на глазах. Встающие солнце резко очертило верхушку Сапун-горы. Уступы, выемки крутого склона, противоположного обращенной к Севастополю стороне, еще прятались в черноте, но гребень — он на мгновение засиял как корона.

— Иван Михайлович, ты видишь эти отроги?

— За которыми прячется Севастополь? Конечно, вижу.

— Считается, что с этой стороны они неприступны. С другой — пологие склоны. Они залиты после Инкермана русской и английской кровью. Теперь их стерегут намного более сильные укрепления и наблюдательный корпус генерала Боске. Командование союзников сделало вывод. Наша атака его научила, что они уязвимы.

— Обсервационная армия, — задумчиво произнес Лабынцев, трясясь на лошади. Изо рта торчала неизменная сигары. Потухший окурок. Он не решался курит в моем присутствии, зная, что император на дух не переносит табачный дым.

— Не совсем так. Обсервационный корпус расположен немного южнее, — поправил я его рассуждения. — Это скорее прикрытие фланга английского лагеря. Орудия и укрепления развернуты в сторону Севастополя. Со стороны Инкерманских высот нашей прямой атаки не ждут. Только в обход.

Обсервационной или наблюдательной называлась армия или корпус, прикрывавший внешний контур осады. Такой отряд был создан сразу, как только началась великая битва за нашу главную морскую базу на Черном море.

Союзники совершили великолепный маневр, высадившись в Евпатории. Они обогнули под дуге Севастополь и осадили его с юга, получив в свое распоряжение порт Балаклаву. Глубокий и позволяющий кораблям разгружаться прямо у берега.

Их разведка все хорошо подготовила — снимаю шляпу. Маневр и расстановка войск были совершены как по учебнику. В том числе были устроены английские редуты по вершинам Сапун-горы для прикрытия лагеря осаждающих от флангового удара.

Казалось, что этого достаточно. Никто не мог представить удара в тыл англичанам на Сапун-горе. По крутейшим восточным склонам пушек не поднять. А значит, беспокоиться не о чем.

Я так не считал. Мне в помощь знание истории, героический штурм советской армией Сапун-горы. Когда она проломила глубоко эшелонированную оборону немцев. А сейчас нет ни пулеметов, ни минометов, ни колючей проволоки. Ничего нет, только дрыхнувшие на посту пикеты «ростбифов» — приходи и бери голыми руками.

Насчет «голых рук» — это, конечно, преувеличение. Бой на горе обещает быть кровавым, с многочисленными жертвами. Особенно на склонах, обращенных к Севастополю. Без фронтального отвлекающего удара Сапун-гору не взять. Придется жертвовать полками, на долю которых выпадет наступление в узком дефиле за Килен-балкой. Противник им достанется жесткий, неподатливый — отборные части 3-й дивизии дивизионного генерала Майрана, входившие в наблюдательный корпус предприимчивого и решительного Боске.

— Ну что, Иван Михайлович, — поворотился я лицом к Лабынцеву, — можно с этой стороны на Сапун-гору подняться?

Генерал ответил не сразу, хотя суть ухватил. Несколько минут он рассматривал крутые восточные отроги, увалы и скальные выходы хребта. И, похоже, не впечатлился.

— В Дагестане и не такие горы брали. Бывало, и по отвесным скалам взбирались, как в Ахульго.

Он задумался, перекатил губами сигару справа налево и обратно.

— Выходит, клещи? Навалиться с двух сторон.

— И обязательно закрепиться! Хотя бы две версты хребта оставить за собой. Пока не лезть за Килен-балку на английский лагерь, они сами его снимут, если мы разместим напротив свои батареи. Сразу резко снизится угроза Малахову кургану…

— Англичане, уязвленные и потерявшие самообладание, бросятся отбивать свои позиции…

— Тут-то мы их и перемелем.

— Сковать ударом вершину обсервационной линии — повторить то, что не сделал Горчаков.

— Или поиграть на нервах. Будут думать, что мы не повторим октябрьской ошибки…

Мы обменивались репликам, как два заговорщика, уже принявших решение и обсуждающих детали плана — не споря, а дополняя друг друга. Лабынцев видел то же, что и я. Серьезную уязвимость правого крыла всей армии союзников.

Оставшийся путь до города мы провели в оживленном обсуждении. Я подкидывал генералу идею за идеей. О подготовке солдат по примеру Суворова, когда он готовил свои батальоны к штурму Измаила. О замене колонн штурмовыми группами. О действиях перекатными цепями по принципу «пробежали-залегли». О необходимости действовать по четкому