Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

— Победа⁈ — повторил Меншиков, дав петуха. — Евпатория! Точно! Хрулев! Ай какая умница! Государь, позвольте мне переодеться.

Я одарил его насмешливым взглядом.

— Что ж, ступай.

Светлейший исчез в задней комнате. Принялся рыкать на денщика, чтобы подал мундир и золотую шпагу.

На глаза попался оброненный Меншиковым листок. Я наклонился и поднял. Пробежал глазами текст.

«В течение многолетней моей службы поставил себе правилом исполнять всегда долг и обязанности мои с тем усердием и рвением, чтобы начальство мое вполне было бы довольно мною. На нынешней кампании расстроил здоровье свое до той степени, что в летах моих нельзя ожидать совершенно его восстановления. Поелику всему на свете есть предел, так и мне нельзя помыслить, что в состоянии моем могу быть полезен Вашему Императорскому величеству в воинской службе. Сие подало мне повод просить освободить меня от должности командующего Крымской армией. Неограниченные милости, которыми Ваше Императорское величество благоволило осыпать меня, вызывают меня жертвовать собой до последнего дня жизни моей, но на месте постоянном и в службе, в которой я с достоинством полезен быть могу».

Ай, молодца! Подготовился! Убаюкал себя надеждой, что грозу пронесет, что получит назначение на какой-нибудь высокий пост в гражданской администрации. Где-нибудь в Финляндии или Варшаве, укрывшись от осуждающей людской молвы.

Знал ведь, поганец, что на нем грех великий. Царь ему неоднократно в декабре-январе писал, что положение союзников отчаянное, что нужно воспользоваться. Понимал и то, что с него за бездействие рано или поздно спросят.

А прослышав про победу, возмечтал, что она его спасла. Ню-ню.

Про него кто-то тонко сказал: он умел приспособить свой ум ко всему, но он не мог сделать своего ума из разрушающего создающим. «Я не тактик», — говорил он, самоустраняясь от руководства сражениями. Чуть было не отдал Севастополь врагу. Не верил в победу и царя заразил сомнениями.

Ну не можешь ты, так уйди подобру-поздорову. Сам! Сразу после Альмы.

Так ведь не ушел. Занимал чужое место, пока Николай его не спихнул. Я лишь ускорил события на три недели.

Он вернулся быстро. Порозовел. Усы напомадил. Просто другой человек!

— Ты чему радуешься? — спросил его, разглядывая ордена на парадном мундире.

Чего только не было! Даже шведские и мой портрет с бриллиантами в петлице.

Меншиков словно споткнулся, глаза заметались, остановились на его прошении об отставке.

Он дернул кадыком и выдавил:

— Победа…

— … одержана Хрулевым, выполнявшим мои четкие указания, — продолжил я предложение. — Ты к ней не имеешь никакого отношения. Снимай аксельбант.

Он схватился за золотые шнуры и замер как кролик перед удавом. В глазах мелькнула нескрываемая злость.

— С этого момента ты под домашним арестом, — подкинул светлейшему еще один повод меня возненавидеть. — Твою судьбу будет решать временная военно-судная комиссия.

Адмирал вдруг переменился, принял гордую позу и презрительно процедил:

— Меншиковым не привыкать терпеть обиду и неблагодарность!

— О как ты заговорил! Ну так отвечу в тему: России не привыкать терпеть от Меншиковых.

Он отстегнул аксельбант и отдал.

На этом мы и расстались. Мне не терпелось узнать подробности.

Сбившаяся в тесную толпу свита их не знала. Писарь из главной квартиры отдал мне донесение из Евпаторийского отряд на имя Меншикова и сообщил, что в главной квартире ждет курьер Хрулева с личным письмом для меня.

— Едем! — приказал я, забрался в седло и, не выдержав, принялся читать, сунув Меншиковский аксельбант, чтоб не мешал, в седельную кобуру.

Не сказал бы, что сражение было описано скупыми строками. Скорее пышными. Это о поражениях пишут скупо. Как делал покинутый в своей конуре Меншиков, из рапортов которого сложно было понять, что случилось на самом деле.

Итак, Евпатория.

Времени у Хрулева было в обрез. Его батальоны разворачивались с марша, пройдя четыре версты от основного лагеря в сумерках 27-октября.

Их ждали. Не в том смысле, что подготовились, как случилось бы в феврале. Просто успели возвести укрепления и ров перед ними, заполнили его водой, расставили пушки.

Земляные насыпи еще не были полностью готовы, что внушало надежду на успех. Улицы, выходящие в степь были перекрыты баррикадами. Их защищали турецкие батальоны и татарская милиция.

Да, татар-предателей в Евпаторию набилось много. Аулами снимались с места и уходили под крыло турок, лизавших под хвостом у союзников.

А эти свои немногочисленные силы разделили. Английской Королевской морской пехоте достались помещения карантина, французам — здание таможни. Их было больше. «Лягушатники» усилили гарнизон остатками экипажа и, главное, орудиями разбившегося о скалы во время ноябрьской бури сто-пушечника «Анри IV».

С уцелевших кораблей на берег доставили еще несколько морских пушек. Всего их в городе насчитывалось 34. Плюс пять ракетных станков.

Прикрывала город и артиллерия французских и английских пароходофрегатов.

А останки упомянутого чертова «Генриха», которого Хрущев обозвал на французский манер «Анри», превратили в стационарную батарею. Она контролировала подходы к городу со стороны Сакской косы. Этот момент доблестный генерал упустил — с печальными, но не фатальными последствиями для штурма.

Опять же по моему совету Хрулев атаковал не тремя, а двумя колоннами. Отвлекающая, левая, должна была двигаться, оставляя за спиной берег озера Сасык-Сиваш и пользуясь укрытиями на татарском кладбище, а главная — наносить фронтальный удар через ров и земляной вал.

На севере, где подходы к городу держали под прицелом английские пушки, предполагалось подбросить им приманку в виде имитации передвижения войск — горящие факелы в руках быстро скачущих кавалеристов.

Хрулев писал:

«Я обратился к войскам с призывом, объяснив простыми словами: если мы не захватим к утру город, нам придется иметь дело с втрое, а то и вчетверо усилившимся врагом, и нам останется лишь одно — убраться из-под стен Евпатории несолоно хлебавши. Мы должны выполнить задачу, поставленную перед нами Его Императорским Величеством во что бы то ни стало. Батальоны встретили мои слова бурным восторгом».

Идея ночного штурма не моя. У генерала не было иного выхода, кроме как вспомнить суворовские времена. Слишком поджимало время.

Учитывал он и другое. Такая атака была целесообразна, так как лишала союзников их преимуществ — ночью они не могли вести прицельную артиллерийскую стрельбу.

«Поэтому я отказался от первоначального замысла, — писал он, — и не стал тратить время на устройство эполементов для артиллерии. Ей предстояло вступить в бой при штурме городских редутов».

Первыми пошла левая колонна — спешенные казаки числом в четыре сотни и подольские егеря. Они ориентировались в темноте по городским огням.

У самых городских стен отряд был обнаружен. Его встретили сильным огнем с крыш зданий и из бойниц в заборах. Атакующим пришлось залечь и вступить