Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

На подъезде к городу меня со свитой встретили сыновья, Николай и Михаил.

Они оказались в Севастополе 15 января, выехав из Петербурга 2-го.

Это был уже второй их визит в осажденную крепость.

В первый они выполняли исключительно представительские функции — инспектировали войска, передавали им монаршую благодарность, посещали госпитали, раздавая раненым награды и деньги.

Во второй раз Николай хотел, чтобы они занялись чем-то посерьезнее, чтобы не оскорблять воюющую армию. Никсе и Мише достались георгиевские кресты за то, что во время Инкермана прокатились в коляске по тылам готовившихся к штурму полков. На мой взгляд, так себе подвиг.

— Меншиков уже две недели как обещает доверить мне руководство работами по укреплению Северной стороны, — наябедничал Николай Николаевич, после того как обменялись приветствиями и я спросил об их делах.

— А мне — экспериментами с цилиндро-закруглёнными пулями. А воз и ныне там, — поддержал брата Миша.

Чем мог помочь нашему главному военному инженеру Тотлебену Николай, у которого едва выросли усы, и зачем нужны испытания пуль, я плохо себе представлял. И мне не требовались дополнительные доводы для расправы на адмиралом. Но решил подыграть.

— Много воли взял, да не там, где нужно. Проводите меня к его дому.

Командующий жил на Северной стороне. Прежде чем добраться до его жилища, нашим лошадям пришлось изрядно помесить грязь в чуть скованных утренним морозцем лужах.

Снег отсутствовал, все вокруг было черно. Небо затянуло тучами, а на берег неспешно накатывались свинцовые воды бухты.

За ней, скрытый набежавшим с моря сырым туманом, едва виднелся раскинувшийся амфитеатром город. Оттуда время от времени доносился звук одиночной орудийной пальбы, который заглушал стук машины. К пристани приближался трехмачтовый пароходофрегат, обгоняя многочисленные ялики и баркасы.

Я с легким недоумением поглядывал на этот корабль, не понимая, почему отсутствует мост, по которому защитники крепости перейдут на этот берег, когда будет потерян Малахов курган. Еще не построили и приходится возить подкрепления и припасы пароходом?

— Египетский, «Перваз-Бахри»! — захлебываясь от восторга, подсказал Миша, заметив, на что я смотрю. — Захвачен в синопском бою. Доставлен в Севастополь, от полученных повреждений затонул. Поднят, отремонтирован и введен в строй под именем «Корнилов». А вот там остаток нашей Черноморской эскадры, та, что не затопили, — указал он на полосатые корабли с огромными мачтами, расставленные в глубине бухты. Красивые и совершенно бесполезные.

Пароход, извергая черный дым, причалил к пристани, заваленной грудами ядер и каменного угля, мешками с сухарями, бочками и прочим армейским барахлом — война с ее неизменным бардаком дотянулась и до Северной стороны, где не шли боевые действия.

На берег посыпались матросы в широких парусиновых штанах и белых рубахах или бушлатах, замаранных порохом и кровью, черных галстуках и плоских солдатских фуражках.

— Раненых принимай! — окликнул боцманмат с невыразительным усталым лицом унылого возчика с высокой арбой, запряженной верблюдом. — Почему похоронную маджару пригнали? Не по-людски…

На берег несуетливо, как-то привычно и ухватисто понесли на носилках раненых — стонущих, бредящих или сцепивших от боли зубы, небрежно перевязанных.

Неужели их как бревна покидают в арбу⁈

Нас заметили.

— Царь! Сам царь! — послышалось от большой группы солдат, ожидавших очереди на погрузку. — И сыночки с ним!

— Царь! У-рааа! Теперь победим! Пойдет дело, еще как пойдет! Вломим рыжим!

В воздух полетели фуражки. На лицах расцвели улыбки — даже у матросов, возвращавшихся из боя.

Перепуганные обер-офицеры не знали, что делать — то ли отдать честь, то ли сперва навести порядок.

— Занимайтесь делом, господа. Не буду вам мешать. Моряки! Герои! Благодарю за верную службу! Солдаты, не посрамите чести русского оружия!

— У — рааа!

Да, все-таки неиссякаемый дух живет в простом русском человеке. Не передать словами, какую гордость я сейчас испытывал, глядя на воодушевленные лица. У России оказались худые ноги (транспорт) и руки (вооружение), с головой настоящая беда, но тело — могучее народное тело — в который раз встало грудью на защиту страны.

Казалось бы, какое дело простому мужику из какого-нибудь Саранска или Вятки до севастопольской базы? Так ведь нет — не отдадим Севастополь, и точка! Прямо здесь и прямо сейчас закладывались скрепы для будущих поколений, рождались примеры для подражания и герои, имена которых будут помнить века.

К горлу подкатил комок.

— Куда нам дальше?

До грязного двора и халупы Меншикова оказалось рукой подать. Он жил в домишке с видом на Корабельную сторону. Мог смотреть из первого ряда за трагической пьесой на другом берегу. Вот он и смотрел — смотрел и ничего не делал, заразившись неизлечимой неуверенностью, как подхватывают сифилис в портовом борделе.

Дверь была закрыта на замок. Для вида. Он болтался на одной дужке.

— Открывай сова, медведь пришел! — грозно позвал я.

Приотворилась щелка. Кто-то громко охнул. В доме забегали.

Продержав меня на пороге несколько минут, появился Меншиков. Весь какой-то съежившийся, облезлый, утративший холеный представительный вид, в засаленном сюртуке и бумажкой в руках.

— Государь! — еле выговорил он дребезжащим голосом, пряча за подчеркнутой старческой немощью свою растерянность.

— Так и будем на пороге стоять?

Адмирал, пятясь спиной, пропустил меня в небольшую, словно кухня в «хрущевке», комнату. У стены походная кровать с круглым валиком вместо подушки. У окна стол, заваленный бумагами, с двумя оплавленными свечами.

Подчеркнутый аскетизм светлейшего князя меня не впечатлил.

— Что читаешь, Александр Сергеевич? — спросил его, не зная с чего начать.

— Письма пленных, — потупился командующий.

— Почему в таком виде встречаешь?

— Болею.

— Врешь ты все, в глаза мне врешь! Неси аксельбант.

Меншиков дернулся, задрожал, на глаза накатились слезы.

— За что немилость, Ваше Величество? — захлюпал носом.

— За все хорошее! Не желаю иметь тебя в своих генерал-адъютантах.

— Верой и правдой… столько лет… мне его Александр Благословенный вручил, — блажил как юродивый этот недостойный своего прадеда князюшка.

— А я лишу. Право такое есть у меня. Будешь спорить?

Адмирал согнулся еще больше, словно собрался упасть на колени. Пальцы разжались. Зажатый в них лист бумаги спланировал на пол. Руки взметнулись к лицу, плечи затряслись в рыданиях.

По своему положению, знатности, богатству мало кто мог сравниться со светлейшим князем Меншиковым. Его не любили, ругали за злоречивость, а он утверждал, что ни в ком не нуждается, кроме императора. И вот его опора ускользнула из-под ног, как те льдины на Днепре из-под копыт лошадей.

— Победа! Победа! — донесся со двора взволнованно-истеричный крик.

— Победа? — недоверчиво переспросил адмирал, оживая на глазах.

Глава