Держать - Lanfir

Мин спрашивал. Он спрашивал не назойливо, по разу, и всегда после того, как сам попробовал догадаться и не смог.

— А почему эту не брать?

Старик смотрел на растение, которое Мин держал.

— Плохая.

— Чем плохая?

— Не годится.

— А отличается она чем? Лист такой же.

Старик брал у него из рук, вертел, нюхал, возвращал.

— Не та, — говорил он.

И шёл дальше.

Первые разы Мин думал, что старик не хочет говорить: у ремесленников так бывает, кузнец тоже не всё показывает. Он проверил это и убедился, что нет. Старик не прятал ничего: если Мин спрашивал, как вязать или сколько сушить, тот отвечал сразу, подробно и повторял по два раза, если надо.

Он не мог сказать только одно — почему эта, а не соседняя.

Мин зашёл с другой стороны. Он собрал за неделю четырнадцать штук того, что старик забраковал, и разложил рядом с четырнадцатью взятыми. Он сравнивал по листу, по стеблю, по корню, по цвету, по запаху, по месту, где росло, по тому, что росло рядом.

По листу отличий не было. По стеблю в трёх случаях из четырнадцати. По месту — иногда.

Он принёс всё это старику и показал.

Старик посмотрел на разложенное, взял из левой кучи одну, из правой одну, положил рядом.

— Вот эта просится, — сказал он. — А эта нет.

— Как просится?

Старик подумал.

— Ну как. Просится.

Тогда Мин вспомнил про колышки.

Он заметил их в первый день, ещё стоя на краю лощины: на каждой гряде торчал колышек, и на колышках были зарубки. Он тогда посмотрел на них дольше, чем на всё остальное, потому что зарубки значили, что кто-то тут считает.

Он подошёл к ним при первой возможности и стал разбирать.

Зарубок было от двух до одиннадцати. Он переписал их в уме по грядам и стал искать закон.

По числу растений не сходилось. По сроку посадки не сходилось. По размеру гряды тоже. Он попробовал считать по годам, по луне, по тому, что где растёт, — не сходилось ничего.

Он потратил на это шесть дней и потом спросил.

— А зарубки зачем?

— Чтоб не забыть.

— Не забыть чего?

Старик подошёл, присел у крайней гряды и потрогал колышек.

— Тут три, — сказал он. — Это чтоб не копал.

— А почему три?

— Потому что тут три.

Мин помолчал.

— А на той пять. Там нельзя копать сильнее?

Старик посмотрел на ту гряду.

— Там пять, потому что я тогда так поставил, — сказал он. — Я гляжу — и помню.

Он встал и ушёл, и Мин остался сидеть у колышка.

Он понял, и это было хуже, чем если бы не понял.

Зарубки ничего не значили. То есть значили — старику, — но значили не числом, а тем, что он, глядя на три зарубки, вспоминал про эту гряду то, что про неё знал. Другой человек, глядя на те же три, не вспомнил бы ничего.

Считать тут было нечего.

Мин сидел и держал в руках то, что искал шесть дней, и это была не мера, а узелок на память, завязанный чужой рукой.

Ел он в тот год хорошо.

Не сытно — сытно у старика не было никогда, — но ровно и каждый день. Каша утром, каша вечером, летом зелень, осенью то, что уродилось, зимой то, что запасли. Мясо было раз в неделю или в две, и мясо было с силков.

К июлю с ним начало происходить то, чего он не ждал.

Первое: он вырос. Не сильно, но заметно — старик в августе подшил ему штаны, и Мин вспомнил, что подшивают, когда становятся коротки.

Второе, и это было важнее.

Смотрение вернулось не таким, как было.

Зимой оно у него отвалилось до дна, весной вернулось на две ступени, к маю встало почти как прежде, и он на этом успокоился и решил, что вернулось.

А к середине лета он стал различать больше, чем различал когда-либо.

Он проверил это на воде: у нижнего ключа в Худых Ключах он различал утро и вечер и ещё две-три ступени между. Теперь он ловил разницу между «сразу после дождя» и «через час после дождя», а раньше это было одно.

Он проверил на людях — то есть на старике, потому что других поблизости не было, — и увидел, что у старика за день оно меняется четыре или пять раз, и меняется не как попало, а вместе с тем, что старик делает.

Он думал об этом весь август и вывел, что дело в еде.

Он вывел это грубо и правильно: зимой у него убыло, потому что не ел; теперь ест, значит прибыло; а раз прибыло, значит смотрит дальше. Выходило, что смотрение — не отдельная вещь, которая или есть, или нет, а такая же, как сила: сколько в тебе, столько и можешь.

Он записал это в уме и был этим доволен неделю.

Со стариком не сходилось.

Он смотрел на него весь год и не мог понять.

Старик был стар. Мин не знал, сколько ему, и спросить не догадался, но по рукам и по тому, как он вставал по утрам, выходило много. Он был сухой и лёгкий, ел мало, работал ровно и без надрыва, никогда не поднимал тяжёлого и по склону поднимался медленно, останавливаясь.

А густо у него было такое, какого Мин не видел ни у кого.

Не как у Клина — низкое и тяжёлое. Не как у тётки — плотное и мутное. У старика оно было ровное, чистое и очень много, и держалось так изо дня в день, и не проваливалось, как у людей в Ключах.

По той мере, которую Мин вывел за лето, выходило, что старик ест лучше всех и работает меньше всех, а старик ел хуже кузнеца и работал больше старосты.

Мин перебирал это так и эдак и не сошёлся ни разу.

Он подумал, что, может, дело в травах: старик всю жизнь пьёт свои отвары, может, от них. Он проверил — попросил и попил сам, две недели, тот отвар, который старик пил по утрам. С ним не сделалось ничего, кроме того, что чаще хотелось по нужде.

Он отложил это, как отложил в то лето на ручье вопрос про то, что густо бывает разных сортов.

Отложенного у него набиралось всё больше, и он это чувствовал, и это ему не нравилось.