Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

А потом — тишина. Не та тишина, что была в скриптории, — мёртвая, звенящая. Другая. Глубокая. Как будто само время остановилось.

И из этой тишины — из её чёрного, бездонного центра — начало проступать что-то. Образы. Лица. Кровь.

Первое Видение приближалось.

Глава 12. Первое Видение

Тишина.

Нет. Не тишина. Отсутствие звука. Разница как между нулём и пустотой.

Я висел в темноте — без тела, без границ, без «верха» и «низа». Моё сознание было точкой. Пикселем. Единицей информации, взвешенной в чёрном бульоне небытия. Времени не было — или оно текло иначе, не линейно, а слоями, как осадочные породы.

Потом появился свет.

Не солнце — холодный, голубоватый, болотный огонь. Тот самый, что я видел на собрании Малкавиан. Он пульсировал где-то впереди — или внутри? — и его ритм совпадал с биением сердца. Моего сердца? Нет. Моё сердце остановилось.

Я двинулся к свету. Не шагнул — сдвинулся. Пространство здесь работало иначе: ты не шёл к цели, ты желал её — и оказывался там. Мысль и действие сливались. Малкавианский регистр — чистый, без примеси Современника и Метагеймера.

Свет стал ярче — и распался на образы.

Лицо.

Его лицо? Моё? Нет. Ни то, ни другое. Или то и другое сразу. Мужчина — бледный, с тёмными волосами и светлыми глазами. Силас? Нет. Кто-то другой. Кто-то старше. Намного старше. В его глазах была вечность — не как метафора, как факт. Как будто он видел рождение звёзд и их смерть. Как будто он сам был звездой — мёртвой, холодной, но всё ещё светящейся изнутри.

Кто ты?

Губы не двигались, но вопрос прозвучал. Мысль, брошенная в пустоту.

Ты знаешь, — ответил голос. Не звук — знание, вложенное прямо в сознание. Ты знаешь меня. Я — тот, кем ты станешь. Или тот, кто станет тобой.

Образ сменился. Резко, как переключение канала.

Кровь.

Она текла по бледной коже — медленно, вязко, как расплавленный рубин. Запах меди и соли. Запах жизни, запертой в жидкости. Запах силы. Вкуса ещё не было — только предвкушение. Зверь внутри меня (уже внутри? ещё внутри?) повернулся во сне.

Ты будешь пить, — сказал голос. — Ты будешь пить много. Ты будешь пить долго. Ты выпьешь больше, чем должен.

Два лица.

Они проступили из темноты одновременно — два профиля, обращённых друг к другу. Медленно, неотвратимо, как тектонические плиты, они сближались. Губы — бледные, холодные — почти соприкасались. Почти целовались.

Нет. Не целовались.

Клыки.

Они вошли в плоть одновременно — его в её, её в его. Шея к шее. Кровь к крови. Смерть к смерти. Это не был поцелуй. Это был… ритуал? Дуэль? Смертельный вальс двух хищников, каждый из которых пытался выпить другого быстрее.

Образ сменился.

Снова два лица. Теперь они сливались — буквально. Кожа растворялась в коже, кости ломались и срастались заново, глаза — его и её — встречались в одной глазнице. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Это было…

Диаблери, — прошептал голос. — Амарант. Пить не только кровь — душу. Пить до дна. Пить, пока чужое «я» не растворится в твоём.

Я хотел отвернуться — и не мог. У меня не было тела, чтобы отвернуться. Я был только сознанием. Точкой. Пикселем. Наблюдателем, прикованным к образу.

Кто из них я? — спросил я.

Оба. Никто. Решать тебе.

Образ сменился. Снова. Быстрее. Чаще. Кадры мелькали, как слайды на проекторе. Только теперь это были не символы. Это были смерти. Мои смерти.

Рассвет. Я стоял на холме — и кожа начала дымиться. Не метафора. Настоящий дым, поднимающийся от рук белёсыми струйками. Запах горелой плоти пришёл раньше боли — сладковатый, тошнотворный. А потом пришла боль. Солнце плавило меня, как свечу, — я чувствовал, как мясо сползает с костей, как глаза закипают в глазницах. Последняя мысль — даже не мысль, вспышка: «Значит, вот как это бывает». Пепел.

Удар в грудь. Тупой. Деревянный. Кол. Я видел его — грубо отёсанный, с занозами, — и чувствовал, как он проходит между рёбер, пробивает сердце. Мёртвое, не бьющееся, но всё ещё уязвимое. Паралич растекался от груди к конечностям ледяной волной. Я не мог пошевелить пальцем. Не мог закрыть глаза. Только смотреть в потолок — каменный, серый, в трещинах, — и ждать. Чего? Солнца? Палача? Или просто конца, который не наступал?

Когти. Огромные, чёрные, влажные от моей же крови. Они вспороли меня от ключицы до пояса — четыре параллельные борозды. Я видел собственные внутренности, вываливающиеся наружу, — серые, вампирские, мёртвые. Запах мускуса, мокрой шерсти, дикой магии. Рык — низкий, утробный. Чья-то морда надо мной — волчья? — и золотые глаза, в которых не было ни злобы, ни жалости. Только голод. Или долг. Или и то, и другое.

Камень. Со всех сторон. Я был заперт — не в гробу, в склепе. Пространства хватало, чтобы стоять, но недостаточно, чтобы лечь. Времени не было — или его было слишком много. Голод пришёл не сразу. Сначала — жажда. Потом — слабость. Потом — безумие. Я лизал влажные стены — не потому что там была кровь, а потому что язык должен был что-то делать. Годы? Десятилетия? Я не знал. Знал только, что в конце — тишина. Не та, что была в начале Видения. Хуже. Тишина, в которой исчезает даже память о себе.

Их были десятки. Может быть — сотни. Смерти накатывали одна за другой, без пауз, без перерыва. Я не успевал осознать одну — как уже проживал следующую. Но четыре врезались в память яснее прочих. Четыре конца. Четыре варианта того, как я могу перестать существовать.

А потом — сквозь мелькание смертей — снова проступили два лица. Те самые. Чётче, чем все остальные видения вместе взятые. Светлые