"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

— Знаю.

— И ни в одном из них этого не случалось. Ни разу. За всю историю существования. Ты первый и пока единственный. Отсюда и правила, которые теперь тебя связывают.

— Я знаю правила, — сказал Владимир. — Не надо говорить со мной, как с ребенком.

— Знаешь, но иногда забываешь, — Созидательница подошла ближе. — Когда ты стал высшим божеством, ты потерял право действовать собственным телом в этом мире. Потому что если ты, с твоей силой, начнешь влиять на судьбы напрямую, случится дисбаланс. Ты же знаешь, что другие божества почувствуют и прилетят сюда, как воронье на падаль. Может, вы и справитесь с ними, но ты же не хочешь, чтобы погибли миллионы?

— Потому я и сидел в коте, — кивнул Владимир.

— Потому ты и молодец, — она похлопала его по плечу, как учительница хорошего ученика. — Хотя кот мог бы быть и поизящнее. Я видела твоего Ваську. Шесть с половиной килограммов чистого притворства.

— Семь, — поправил Владимир. — Перед битвой хорошо поужинал.

Есенин хрюкнул, прикрывая рот рукавом. Эль издал странный гусиный звук, который я интерпретировал как сдержанный смех.

Созидательница обвела взглядом пляж. Ее глаза задержались на Валере. На секунду, на две. Потом она улыбнулась совсем другой улыбкой. Более теплой. Более… заинтересованной.

— А вот и ты, — Созидательница подошла к Валере, разглядывая его с нескрываемым любопытством. — Чал Конерук Сиреневый. Всесильный король. Переродившийся голубь. Питомец.

Валера выпрямился во все свои два с лишним метра и поднял все четыре руки, как будто готовился то ли к бою, то ли к объятию.

— Вижу, моя репутация меня опередила, — сказал он с достоинством. — Но следи за языком! Я не его питомец! Мы партнеры!

— Все такой же дерзкий, — Созидательница обошла его кругом, рассматривая с разных сторон. — Знаешь, Чал, ты уникальный случай. Во всей вселенной. Я создала эту планету, я наблюдаю за тысячами миров, но такого, как ты, не встречала.

— Это комплимент? — Валера чуть выпятил грудь.

— Это констатация факта, — она остановилась перед ним и заглянула в глаза. — Ты не можешь стать божеством. Не потому что тебе не хватает силы. Наоборот. Ты постоянно прогрессируешь. Растешь. Меняешься. Божество, по определению, это фиксированная сущность. Конечная точка. А ты бесконечный процесс. Удивительно, какие невообразимые материи может создавать вселенная. Ты отдельная от божественной иерархии категория. Нечто новое. Нечто… — она наклонила голову. — Увлекательное.

Последнее слово она произнесла с такой интонацией, что даже я, полуживой и с разрушенными каналами, понял: это не просто научный интерес.

Валера, судя по всему, тоже понял. Он кашлянул и сделал полшага назад.

— Спасибо, женщина… ты… не боишься меня, и это уже интересно, — произнес он, и в его голосе впервые за все время нашего знакомства мелькнуло нечто похожее на смущение. — Но я, пожалуй, воздержусь от… дальнейшего обсуждения моей уникальности.

— Ой ли? — Созидательница приподняла бровь. — Неужели сильнейшему королю не интересно узнать больше о своей природе? Я могла бы многое рассказать. В приватной обстановке.

— Миша, — Лора присвистнула. — Созидательница что, флиртует с нашим гигантом? Я такого даже в фантастических романах не читала.

Валера расправил плечи и с нарочитой серьезностью ответил:

— У меня есть любимая. Она ждет меня. И я, при всем уважении к вашему… масштабу, не могу ответить взаимностью.

На секунду Созидательница замерла. Потом рассмеялась. Негромко, искренне, без обиды.

— Тари? — переспросила она. — Та самая Тари с Кадет? Королева насекомых?

— Именно.

— Хороший выбор, — Созидательница кивнула. — Правильный. Верность в мужчине ценится выше силы. Особенно если мужчина великий король.

— Миша, — Лора покачала головой. — Валера только что отшил Создательницу ради нашей Тари. Если это не романтика, то я не знаю, что такое романтика.

— Лора, заткнись, — мысленно ответил я, стараясь не улыбаться. Ребра по-прежнему не разрешали.

Созидательница повернулась к Владимиру. Улыбка сошла с ее лица, уступив место серьезности.

— Пока ты здесь, в своем теле, — сказала она, — каждая минута это риск. Другие божества уже почувствовали твое присутствие. Я прикрыла этот участок, но долго держать щит не стану. Нам пора, Володя.

Владимир кивнул. Посмотрел на берег, на скалы, на серое небо. Потом перевел взгляд на своих детей.

Любавка стояла в десяти шагах. Слезы текли по морде, но она не всхлипывала. Просто стояла и смотрела на отца глазами, в которых было столько всего, что слов бы не хватило и на сотую долю. Богдан стоял рядом, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, как маленький мальчик. Святослав наблюдал за отцом без видимых эмоций, но я заметил его тяжелый взгляд.

Владимир подошел к ним. Медленно, как будто хотел запомнить каждый шаг по этому песку.

— Любавка, — сказал он и протянул руку. — Иди сюда.

Она не пошла. Она бросилась, врезавшись в него так, что даже высшее божество на секунду качнулось.

— Папа, — прошептала она. — Ты все это время был рядом. Все это время…

— Был, — Владимир обнял ее. — Каждый день. Смотрел, как ты растешь. Как учишься. Как дерешься с теми, кто сильнее тебя, и побеждаешь. Ты моя дочь. До последней клетки.

Богдан подошел молча. Владимир положил руку ему на плечо. Они стояли так несколько секунд, отец и сын, не произнося ни слова. Потом Богдан тихо сказал:

— Я знал. Не понимал как, но чувствовал, что ты рядом.

— Потому что ты мой сын, — ответил Владимир. — А отцы всегда смотрят иначе. Даже из кошачьих глаз.

Святослав подлетел последним. Смотрел на отца долгим, тяжелым взглядом.

— Десять лет в голубе, — сказал он. — Я старался молчать, как мог.

— Ты все сделал правильно, Нечто нашло бы нас обоих, — ответил Владимир. — Я молчал, чтобы тебя защитить. Это тоже часть отцовства, сынок. Иногда самое трудное, что может сделать отец, это промолчать.

Святослав отвел взгляд. Потом негромко сказал:

— Прости, если наговорил тебе лишнего…

— Конечно, сынок!

Даже Святослав не сдержался и захлопал крыльями от радости.

Владимир отступил на шаг и посмотрел на всех троих. На Любавку с ее острыми жвалами и лапами. На Богдана с крыльями и рогами. На Святослава, который по-прежнему был