"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

благодарен ему одновременно. Он закрыл меня от рокового удара. Он умер, чтобы я мог прочитать эти бумаги. И при этом он создал Организацию, которая душила мою страну.

— Он ее и уничтожил, — напомнил я.

— Потому что она выполнила свою функцию. Он использовал наемников как пушечное мясо. Привел их сюда и перемолол чужими руками. Михаил, он спланировал их ликвидацию с первого дня. Двадцать тысяч человек.

В палате повисла тишина. Только дождь стучал по стеклу и где-то в коридоре Роза отчитывала санитара за нехватку бинтов.

— Он оставил мне идеальную страну, — сказал Петр Петрович. — Без паразитов. С сильной экономикой. С армией, очищенной от предателей. С полной картой всех тайных операций. И все, что от меня требуется, это не облажаться.

— Ну, это вы умеете, — сказал я.

Петр посмотрел на меня. Уголок рта дернулся вверх. Не совсем улыбка, но уже не та каменная маска.

— Спасибо за поддержку, — сказал он с легкой иронией. — Ты тоже неплохо выглядишь для человека, который вчера семь раз бил по божеству и остался жив. Да, мне уже все рассказали…

— Внешность обманчива, — я осторожно потрогал ребра. — Изнутри я как старый носок после стирки.

— Я говорила «тряпка после отжима», — поправила Лора. — Носок был бы комплиментом.

* * *

Похороны Петра Первого состоялись через два дня.

В Москве.

Петр Петрович настоял на том, чтобы отца похоронили в столице, как подобает императору Российской Империи. Неважно, что он натворил. Он был царем. И сын проводил его как царя.

Я не мог присутствовать лично. Каналы были в таком состоянии, что даже обычный портал мог меня добить. Но Лора транслировала церемонию через камеры дворцовой охраны, которые любезно подключил Газонов.

Москва в тот день замерла. По улицам шел траурный кортеж. Черные экипажи, украшенные серебром. Гвардия в парадной форме. Оркестр играл что-то тяжелое, низкое, от чего даже через экран Лоры подкатывал комок к горлу.

Гроб несли восемь гвардейцев. Закрытый, из темного дуба с золотой отделкой. Петр Петрович шел за ним один. Без семьи, свиты, без советников. Просто сын за гробом отца.

Народ молча выстроился вдоль улиц. Не было ни криков, ни плача. Кто-то ненавидел его. Кто-то боялся. Кто-то уважал. Но провожали его все.

— Миша, — тихо сказала Лора. — Он был чудовищем. Но он же построил Империю, которая сейчас сильнее всех на континенте. Как одно сочетается с другим?

— Как и все в жизни, — ответил я. — Паршиво, но сочетается.

На кладбище Петр Петрович произнес короткую речь. Я услышал не все: ветер уносил слова. Но конец разобрал: «Он не был хорошим человеком. Но он был моим отцом. И он оставил мне страну, которой я постараюсь быть достоин. Не его методами. Своими».

Гроб опустили. Земля приняла Петра Первого. Время войн, интриг и крови закончились под серым московским небом, под стук мелкого дождя.

Гвардия дала салют. Двадцать одно орудие. Эхо прокатилось над городом и утихло.

— Странно, — сказал Есенин, который тоже смотрел трансляцию, сидя на соседней с моей лазаретной койке. — Неделю назад я бы сказал, что рад его смерти. А сейчас не уверен…

— Это называется уважение к противнику, — сказал Эль. Он стоял у окна и смотрел на дождь. — Не обязательно любить врага, чтобы признавать его масштаб. Петр Первый был масштабным мерзавцем. А масштабных людей всегда жалко терять. Даже мерзавцев.

Я промолчал. Лежал и смотрел, как гвардейцы засыпают могилу, а его сын стоит под дождем с непокрытой головой и не двигается.

Есть вещи, которые не нуждаются в комментариях.

* * *

Через неделю по всем каналам передали экстренное сообщение.

Я к тому времени мог уже сидеть, ходить по коридору и даже есть нормальную еду вместо бульона, которым меня потчевали в первые дни. Каналы восстанавливались, но Лора говорила, что надо привыкнуть к новой структуре.

Новость пришла днем, когда я сидел в общей палате и играл в шахматы с Трофимом. Он выигрывал, как обычно.

Экран на стене ожил, и ведущая московского канала, обычно спокойная и непроницаемая, говорила с нескрываемым волнением:

«Указом Государственного Совета Российской Империи Его Императорское Высочество Петр Петрович Романов вступает на престол и провозглашается Императором Всероссийским. Коронация назначена на двадцатое число текущего месяца. Его Величество объявил первым указом полное прекращение военных действий против Сахалина и начало мирных переговоров…»

Трофим замер с ладьей в руке.

— Наконец-то, — выдохнул он.

Экран показал Петра Романова на ступенях Кремлевского дворца. В парадном мундире, с орденами на груди. Перевязанное плечо скрывала ткань мундира, но я знал, что рана еще болит. На лице нового императора не было торжества. Только сосредоточенность и тихая решимость.

— Он справится, — сказала Лора. — У него больше всех нас опыта вместе взятых. В буквальном и переносном смысле.

— Надеюсь, — сказал я.

На экране Петр говорил что-то о новой эпохе, о мирном сотрудничестве, о том, что Империя больше не будет жить по законам одного человека. Люди на площади слушали. Кто-то аплодировал. Кто-то стоял молча, не веря, что начинается что-то новое.

— Шах и мат, — сказал Трофим, ставя ладью на Е8.

Я посмотрел на доску. Действительно, мат. Лора не подсказала ни одного хода.

— Ты специально дождался этого момента, чтобы добить меня, пока я отвлекся на историческое событие? — спросил я.

— Я планировал этот мат четыре хода назад, — невозмутимо ответил Трофим. — Историческое событие было приятным бонусом.

За окном лазарета дождь наконец прекратился. Сквозь облака пробился солнечный луч. Первый за неделю. Он упал на шахматную доску, осветив разгромленные позиции моего короля, и побежал дальше. По подоконнику, по стене, выскочил на улицу и растворился в мокрой траве.

Глава 4

Последствия, о которых не говорят

Монголия.

Улан-Батор.

Канун Нового года.

Столица Монголии готовилась к празднику.

На площади Чингисхана рабочие заканчивали монтаж гигантской елки, увешанной светящимися гирляндами и шарами размером с арбуз. По центральному проспекту Мира неторопливо текла густая толпа: жители столицы с детьми на плечах, торговцы с лотками, туристы из соседнего Китая, военные патрули в теплых шинелях. Пахло жареным мясом, хвоей и морозом. Морозом особенно.

Минус тридцать два.

Среди этой толпы в легкой кожаной куртке и без шапки шел Леопольд Буслаев.

Он не мерз. Совершенно.

Мороз облизывал его лицо,