Деньги не пахнут 9 - Константин Владимирович Ежов

утро власти устанавливали курс, словно крепили новый замок на двери, позволяя колебаться всего на 2%. Чтобы наш план сработал, Пекину пришлось бы самому сорвать этот замок и признать всему миру: мы сдаёмся.

Но это означало бы потерю лица, доверия, политического веса — и огромный экономический урон. Такая резкая перемена грозила разрушить ту хрупкую иллюзию стабильности, которую Китай выстраивал годами. Именно поэтому большинство экспертов считало, что Пекин будет держаться за свой курс до последнего вдоха.

И всё же в воздухе витал едва уловимый запах грядущих перемен — как металлический привкус перед штормом.

Глава 6

Когда смотрел на всё это безумие, меня пробивало на тихий, почти злорадный смешок: «Все опять думают одно и то же…» — и даже не подозревают, как скоро почва уйдёт у них из-под ног.

В воздухе уже висел запах грядущего перелома, едва уловимый, как озон перед грозой. Ведь хорошо помнил, как это случилось раньше — в той прошлой жизни, которую никто, кроме меня, не мог вспомнить. Именно в этот момент, когда весь мир твердил одно, Китай вдруг сделал невозможное: они сами, своей рукой, толкнули юань вниз. Резко, хлестко, почти с яростью человека, который рубит собственную тень.

В ту августовскую ночь 2015 года, когда влажное пекло Пекина стояло над городом, Народный банк Китая опустил стоимость юаня на 1.9% за один удар. А потом ещё и ещё — и вот уже 3% исчезли, будто испарились в сухом жарком ветре. Мир хрустнул. Фондовые рынки поскользнулись, словно на чёрном льду: Dow Jones рухнул на тысячу пунктов, Nikkei обвалился на 7%, и казалось, что воздух на биржах пахнет горелой изоляцией, как на электроподстанции после короткого замыкания.

Но самой глубокой, самой вязкой болью это ударило по ним же. Внутри Китая поднялась волна паники — богатые, словно стая испуганных птиц, рванули свои капиталы за границу. Денежный поток забурлил, стал мутным, бешеным, пахнущим сыростью банковских хранилищ. Китай, захлёбываясь, сжёг почти триллион долларов резервов — триллион, Карл! — лишь бы остановить кровотечение. Но доверие уже было разбито, будто стеклянная крышка на полу кухни.

А ведь никто не понимал — зачем они это сделали? Зачем сами подарили себе такую рану? Тогда аналитики твердили своё: «Экономика хуже, чем кажется», «Экспорт нужно спасти», «Стагнация подбирается к порогу». И в этих словах был смысл, конечно. Китайская фабрика мира буксовала, и власти пытались поддать жару, опуская курс. Но это был лишь блестящий фантик, прикрывавший гнилую сердцевину.

Правда всплыла только в 2021 году, как тёмная туша кита, внезапно поднимающаяся со дна. В тени, за годами молчания, скрывалась огромная финансовая сволочь — нечто по размеру с экономику Германии, чёрная дыра, готовая проглотить свет. Лишь единицы догадывались, что что-то гниёт. И это не совпадение, что именно тогда легенды Уолл-стрит начали целиться в юань. Они унюхали беду, как акулы кровь в воде. Они знали, что проблема есть — просто не понимали её масштаба.

А я понимал. Понимал до последней гнилой жилки. И знал эту смертельную слабость Китая, ту, о которой они молили небеса, чтобы она оставалась в тени. И знал, что если им придётся обесценить юань, чтобы спрятать её — они сделают это, не моргнув.

Поэтому наша ставка обречена была на успех. Хоть Крейн — холодная, выверенная, как сталь хирургического скальпеля, — и смотрела на меня с тревожной складкой между бровей.

— Я не сомневаюсь в тебе, Шон… но не могу понять, почему Китай добровольно допустит падение юаня. Им это почти ничего не даёт… и потом, они же не станут признавать поражение перед таким молодым фондом, как наш.

Она была права в одном: Китай — страна гордости, густой, вязкой, как смола. Они не склонят голову перед новичком. И уж точно не признают поражение.

А сейчас провёл пальцами по столу, чувствуя подушечками шершавость лака, запах ароматного чая, который давно остыл, но всё ещё отдавал запах. И сказал:

— Ты права. Они не сдадутся. Поэтому сам пойду и договорюсь.

Когда произнёс это короткое слово — «переговоры» — оно будто звякнуло в воздухе, как тонкая ложка о край стеклянного бокала. А Крейн, услышав, мгновенно побледнела, словно из неё вытянули кровь.

— Ты же… не собираешься вести себя так же, как тогда с мистером Пирсом? Ты ведь не думаешь… провернуть что-то подобное против Китая…? — голос её дрогнул, как струна, которая вот-вот лопнет.

Она, как операционный директор, знала слишком много. И уж сцены, связанные с моими «убеждениями» Пирса, точно не выветрились из её памяти. Но при этом её удивление казалось странным. Вроде бы она уже должна была привыкнуть.

— С Пирсом всё же закончилось хорошо, верно? — спросил её прямо, легко и почти лениво.

И это была правда. Во время заварухи вокруг Лау другие банки тонули под волной критики, будто в них швыряли мокрые мешки с грязью. А единственным, кто сохранил лицо, остался «Голдман». Более того, Пирса теперь прочат в будущие главы банка. И всё это — лишь потому, что он в своё время принял мои методы убеждения.

— Я всегда стремлюсь к результату, выгодному всем сторонам, — сказал так спокойно, словно речь шла о том, как делить кусок пирога.

Крейн молчала — плотное, напряжённое молчание, почти слышно, как у неё пересохло горло.

— Если человек не враг… готов делиться. Готов искать общее. Но… — и тут чуть приподнял брови. — Всё зависит от того, как пройдут переговоры. Может случиться и так, что общий язык мы не найдём и разойдёмся врагами.

Она сглотнула. Даже запах воздуха изменился: стал более сухим, плотным, будто офис нагрелся на пару градусов.

Она ясно поняла скрытый смысл: если разговор сорвётся — Китай станет для нас настоящим противником.

— Но можешь не волноваться, — продолжил уже мягче, словно рассказывал, что собираюсь приглушить свет в комнате. — Абсолютно уверен, что смогу уладить всё мирно. Мы решим это через диалог.

— Диалог… то есть… нам стоит связаться с китайским посольством? — осторожно спросила она.

— Нет. Пока рано.

— Рано? — она вскинула глаза.

В ответ улыбнулся, слегка отклонившись назад в кресле, чувствуя под ладонью прохладный, гладкий край стола.

Ведь уже говорил тебе. Наш замысел — это появление Дельфийского Оракула.

— Но… разве мы уже не добились шума? Мир и так на ушах… — она опустила взгляд на газету рядом, будто та