Деньги не пахнут 9 - Константин Владимирович Ежов

Даже союзники начали страховаться — продавали фьючерсы, покупали хедж, будто на всякий случай готовились к шторму. По сути, они тоже становились участниками давления на юань. Предательство? Нет — просто инстинкт самосохранения.

Лю Вэйган стиснул зубы так, что послышался едва уловимый хруст.

— Если бы мы начали раньше…

План Пекина был изначально прост и элегантен: добровольно ослабить юань. Но Платонов оказался быстрее. Теперь всё перевернулось с ног на голову.

— Если снизим курс сейчас… — сказал кто-то, голос дрожал от ярости, — это будет выглядеть так, будто мы прогнулись под западный капитал!

Если бы Китай сделал это первым — можно было бы подать всё, как «стратегическую корректировку ради экспорта». Красивый жест сильной державы.

Но теперь это выглядело бы как знак поражения.

— Мы снова склоняем голову? — гулко отозвался другой чиновник. — Как народ это примет⁈

Тут же, как тень, в воздух поднялось слово, от которого в Китае холодеют сердца: «век национального унижения». Опиумные войны. Навязанные договоры. Пинки колониальных держав. И вот теперь, когда страна наконец поднялась, запах того унижения вдруг снова ощутимо повис в воздухе.

Если бы Китай проиграл сейчас — виновными сделают правительство. И не просто правительство — саму идею силы.

— Так что же вы предлагаете? Держать курс любой ценой? — осторожно спросил заместитель министра финансов, чьи пальцы дрожали, когда он переворачивал страницу отчёта.

Он замолчал, а затем выдвинул главный аргумент — холодный, как сталь.

— Вы ведь не забыли, почему мы вообще заговорили о снижении курса?

В комнате стало так тихо, что было слышно, как гул кондиционера вибрирует в металлической решётке.

— На нас смотрит весь мир. И многие уже почувствовали присутствие «Тени». Если продолжат копать…

— Если раскроют истинную сути «Тени», — сказал кто-то, едва шепча, — рынок рухнет в панике. Нам нужно отвлечь внимание. Срочно.

В этом и заключалась главная причина возможной девальвации — увести взгляды, дать рынку другую цель для обсуждения.

— И потом, — добавили экономисты, — снижение курса — самый быстрый способ заткнуть дыру. Дешёвый юань принесёт валюту через экспорт. Быстрее любых реформ, быстрее любых обещаний.

Им нужно было собрать деньги. Много. Быстро. Чтобы погасить то, что скрывалось в тени.

Из груди Лю Вэйгана вырвался глубокий, глухой вздох, словно из него выкачали воздух.

— Значит… избежать этого нам не удастся…

Решение, казалось, висело в воздухе, густом и душном, словно спертый запах старой бумаги, разогретой настольными лампами. Заместитель министра, скосив глаза на разложенные перед ним папки, говорил твердо, почти сухо, будто стучал костяшками пальцев по деревянной столешнице:

— Если уж идти этим путем, надо хотя бы смягчить последствия.

Он провел ладонью по шероховатой бумаге документов, словно пытаясь стереть тревогу, въевшуюся в строки отчетов.

— Самое разумное сейчас — негласно выйти на переговоры с теми, кто играет на понижение. Договариваться, шаг за шагом опуская курс…

Но едва его голос стих, в воздухе взвилось раздраженное фырканье. Вице-премьер почувствовал, как поднимается жар в груди, и бросил взгляд, полный горькой усмешки:

— Переговоры? Ты забыл, с кем имеешь дело? С Сергеем Платоновым.

Имя прозвучало тяжело, гулко, словно удар по пустой металлической бочке. Разговор оборвался — заместитель министра нахмурился, не найдя слов.

Кто такой этот Сергей Платонов? Человек, который уже однажды смял их фондовый рынок и теперь разжёг валютную войну. Его в коридорах власти называли коротко и неприятно — «бешеная собака». И в этом определении не было преувеличения: кто еще способен наброситься на целую державу без малейшего повода?

Но всё же именно с этим человеком им предстояло бы вступать в переговоры. Представить себе разумный разговор с ним было так же трудно, как представить мирный рык волка, захлопнувшего пасть в сантиметре от лица.

В этот момент кто-то за столом тихо, но отчетливо произнес:

— А что если его просто убрать?

Эти слова проскользнули по комнате, как ледяной сквозняк. Заместитель министра иностранных дел вскочил так резко, что стул жалобно скрипнул по полу:

— Ты что несешь! Сергей Платонов сейчас под пристальным взглядом всего мира! Если он «исчезнет», все пальцем на нас укажут! Мы и так вот-вот входим в корзину СДР МВФ — и тут такое? Хочешь, чтобы на нас повесили ярлык страны, где любой, кто трогает курс, пропадает бесследно? Это будет пожар, который мы не потушим!

Военный, не моргнув, пожал плечами, словно обсуждал не судьбу человека, а неисправный механизм:

— Я не про ликвидацию. Скорее… социальная смерть.

Эти слова, наоборот, зазвучали мягко, почти ласково, но от этого только холоднее стало в комнате. Вице-премьер приподнял голову, и в глазах его мелькнул тонкий, опасный блеск.

Он повернулся к руководителю разведки:

— Ты ведь начал копать под него заранее. Говорил, что у Платонова есть следы хищений?

Вопрос был надеждой, протянутой как спасательная веревка.

Но разведчик тяжело выдохнул, будто нес на плечах каменный мешок:

— Нет… не хищения. Он тратил собственные деньги. Более того… всё ушло на оплату лечения людей без страховки, с редкими заболеваниями.

Комната будто сжалась. Несколько человек переглянулись — недоверие смешалось с растерянностью. В голове никак не укладывалось: человек, развязавший финансовую бурю, тратит миллионы на больных детей и взрослых, о которых никто не вспомнит?

— И это была внушительная сумма, да?

— Остальное, похоже, он вложил в исследования редких болезней. Он влил миллиард долларов в рискованный проект — разработку методов лечения с применением ИИ…

Молчание простерлось над столом, тяжелое, как туман перед грозой.

Нацсоветник первый нарушил его, тихо пробормотав:

— Хитрец.

Он постучал пальцами по столу, будто проверяя его прочность.

— Он специально заранее подготовил все эти «добрые дела». Понимал, что однажды его начнут копать. Это… предупреждение."

— Предупреждение?

— Да. Тихий намек: «Копайте сколько хотите, ничего не найдете».

— Ты уверен, что это предупреждение?

— Посмотрите на его поведение. Он никогда не реагировал пассивно. Только расчет, только инициативные удары. Человек, который первым объявляет валютную войну, — это же не тот, кто будет спокойно сидеть и ждать. Представьте, что он сделает с теми, кто полезет в его прошлое?

По комнате прошел едва уловимый толчок — страх, который никто не хотел показывать, но каждый почувствовал.

Потому что невозможно предсказать, как поведет себя бешеная собака, когда залезут в ее логово.

Кто-то осторожно предложил:

— Тогда… может, ударим по его алгоритму?

— По алгоритму?

— Ну да. Даже если он гений,