Наставникъ 2 - Денис Старый

Но мне нравилось слушать о ребёнке. В своей прошлой жизни я в зрелом возрасте стал сильно сожалеть о том, что так и не довелось стать родителем. Сожалел, что всю свою жизнь считал, что мои ученики — это мои дети, а собственных и не обязательно иметь. Но нет, я не прав.

Просто прикрывался работой, растворялся в ней. Я даже матерился дома, чтобы не быть всегда только вот таким, ментором с неплохой дикцией, вежливостью, учтивостью. Хотелось еще быть и человеком, как многие, грешником. Не особо и получалось, пусть в церковь и не ходил. Просто руководствовался элементарной моралью человека, но не животного.

И не за это ли я получил шанс на вторую жизнь, что не имел собственной ранее? Потому хочу жить. Иначе, полной грудью вдыхая все ароматы жизни, даже если они и не очень приятны, а не только такие, совершенные, как моя спутница.

— Тебе, наверное, не особо приятно слушать о моём сыне? — в какой-то момент сказала Настя.

Остановилась, пристально посмотрела прямо мне в глаза. Женщины. Она может сказать, что ответа и не нужно, или что он не важен. Но только что прозвучал, пожалуй самый главный вопрос матери, которая решила вспомнить о том, что женщина и может чувствовать. Но… скажи я, что мне ее сын не важен, все… Настоящая мать может развернуться и уйти навсегда.

— Нет, мне очень приятно. Настолько приятно, что, если я ни в коей мере не разочаруюсь в тебе, то готов был бы и усыновить твоего ребёнка, называя его своим сыном, — сказал я.

Нет, не лукавил. Больше того, старик, живущий во мне из иной реальности жаждал заполучить наследника, сына, которого можно было бы воспитать по Макаренко ли, по Уварову, или еще по каким методикам. Словно бы эксперимент, но в котором все же есть место и для чувств.

— Александр Фёдорович, вы что, делаете мне предложение? — остановилась, задумалась, а потом неспешно, словно бы боялась спугнуть красивую птицу, севшую рядом с рукой, сказала Анастасия.

— Жизнь коротка, Настя, и пользоваться нужно каждым моментом, иначе можно оглянутся и понять… Прожил, быстро утекли годы, и не жил вроде бы вовсе, — сказал я.

Что-то на философию потянуло, словно бы сейчас я и есть тот самый старик. Но ведь нет. Говорят содержание определяет сущность. Но не только. Внешность очень много значит, в том числе и на формирование содержания.

— Сказал, как старик. А самому столько? Двадцать три? Четыре?– усмехнулась Настя.

— Четыре… — смеялся я.

А потом резко посерьезнел. Хотел сделать очередное признание. Хотел… Сделал.

— Я не испытывал таких эмоций и чувств, кои бурлят во мне при виде тебя. Так почему бы и нет, хоть под венец. Но, конечно, стоило бы сперва получить какие-то деньги, может быть, продать свои же стихи, ибо твоя красота, как и твои родственники, несправедливо пребывают в убожестве. Это нужно исправлять, — сказал я.

И после этого получил такой горячий, одновременно нежный и искренний поцелуй, который, если бы на этом мы закончили общение с Анастасией, уверен, помнил бы всю свою жизнь.

Мы пошли в направлении дома Насти; вынужден был ускорять шаг, вопреки своим желаниям. Всё же у меня оставалось не более тридцати пяти минут до того момента, как начнётся очередной урок. Да, меня освободили от этого урока. Но я же обещал в бумагах поковыряться, в документах директора Покровского.

Крытую бричку — ещё хуже, той, на которой мы вчера вечером ехали с Настей, — увидели примерно на полпути к дому. Почему-то Анастасия Григорьевна долго провожала взглядом этот транспорт. Да и мне показалось, что мелькнуло знакомое лицо, хотя извозчик и старался прикрыться плащом.

Плащ? Когда нет дождя, когда начинает парить солнце, причём так — по-летнему? Не сговариваясь, ещё больше ускорились. И вдруг навстречу, из-за угла, куда стоило завернуть нам, выбежал, и мы чуть было не столкнулись, Алексей.

У него текла носом кровь, а под левым глазом казалось, что на место старого синяка приходит новый.

— Они… они… забрали Андрея, — плача, трясясь от перевозбуждения, сказал Алексей Григорьевич.

— Сын! — и тут же Настя упала прямо мне в руки без чувств.

— Убью… — прошипел я, передавая Настю Алексею. — Я… всем быть дома, запереться и никуда не выходить, пока я этого не скажу. Не открывать никому!

Сделав этот наказ, передав что-то бормочущую и окончательно не пришедшую в себя Настю ее брату, я рванул с места и побежал в сторону скрывшейся за поворотом повозки.

Не было никаких сомнений, чтобы не бежать. Из-за меня же все это происходит. Нет, нельзя было завязывать отношения, пока еще такой бедовый. Только после решения проблем. Нельзя приходить к женщине со своим ворохом сложностей.

Конечно же, это вновь преступные действия Самойлова. И теперь я уже более чем уверен, что вопрос даже не столько стоит о том, чтобы я выкрал какие-то там документы, сколько в самом факте, что, кто-то — я — бросил вызов человеку, пауку, который посчитал, что его прочность его паутины не под силу никому разорвать. Дело чести, дело статуса и возможности всем и каждому показать, что никто безнаказанно бросать вызов Самойлову не может.

Я старался сохранять дыхание и не сильно рвать вперёд, чтобы распределить равномерно силы. Дома пролетали мимо, люди смотрели, как на полного кретина. Здесь вообще бегать нельзя, мерная жизнь, без суеты. А я бегу. В неплохом костюме, на вид приличный, а такими глупостями занимаюсь.

Мысли мало влияли на физическое состояние, потому множество их проносилось в моей голове со скоростью межконтинентальной ракеты.

Расслабился. Позволил себе заиметь Ахиллесову пяту, по которой не преминул ударить мой враг. Поддался эмоциям. В покинутом мной будущем была такая поговорка: седина в бороду — бес в ребро.

Так вот, эти люди абсолютно ничего не знают про то, что может произойти, если седина из бороды исчезает, морщины разглаживаются, боли в суставах и другие болячки испаряются, а внутри начинают играть гормоны.

А я это познал. Не всегда разум оказывается сильнее эмоций, иначе в жизни людей практически не оставалось бы глупостей. И жизнь была бы скучна.

А ещё, пусть в этом даже себе не признавался, но в этом мире в первые дни моего появления было настолько одиноко, что я