Наставникъ 2 - Денис Старый

— Глаза у него ещё злые, — сказал Николай.

— Поехал вместе с Самойловым? — спросил я.

— Во! Да так звали того господина, — вспомнил Николай.

И что теперь мне делать? Где искать сына Насти? Или Самойлов якобы ни при чём, а всю грязную работу сделали его бандиты? Наверное, вместо того, чтобы безуспешно догнать карету, нужно было подробно расспросить обо всём Алексея: может, по описанию я бы понял, что за зверолюди приходили в дом Насти и ее семьи.

Калитка отворилась, в проходе показался Аркадий Игнатьевич.

— Сергей Фёдорович, какая встреча, какими ветрами? — спросил он. — А я тут во дворе сабелькой увлекался, так слышу… Вы аль не вы. Вышел…

Но было видно, что он несколько напряжён. Знает, паразит, что грешок на нём висит: всё же предлагал моей Анастасии Григорьевне порочные связи.

— Отойдём, Аркадий Игнатьевич, — потребовал я.

Казачий гвардеец, видимо непроизвольно, автоматически взялся за эфес своей сабли. Но пошёл.

— Я не буду тебя попрекать тем, что греховную связь предлагал Анастасии Григорьевне. Сойдёмся на том, что в тот момент она не была под моей защитой. Но более, коли ссоры не желаете, Аркадий Игнатьевич, такого не делайте, — сказал я.

— В таком тоне со мной не разговаривайте, но я понимаю ваши чувства. Оставляю за собой право поступать, как заблагорассудиться. Если Анастасия Григорьевна к вам благосклонно, то не бывать такому, чтобы гвардеец заставлял даму быть с ним, — сказал Ловишников-младший.

Ох уж эти условности. Сколько слов, пафоса… А по итогу: только пустая трата времени.

— Я принял ваше мнение, — сказал я.

Сказал, хотя перед этим думал рассказать всё-таки о другом. Взял ещё немного времени, подумал: стоит ли втягивать сына казачьего полковника, который только лишь проездом в Ярославле, в свои дела.

Но к черту все условности, когда вопрос стоит уже не просто о каких-то жеманствах и играх в благородство, а о жизни и здоровье маленького человечка.

— У Анастасии Григорьевны похитили ребёнка, — сказал я.

— А у неё уже есть ребёнок? Она же не венчана.

Узнал бы подробнее о той, которой за деньги предлагал порок.

— Игнатьевич, думать забудьте про Анастасию Григорьевну как о своей пассии. У женщины похитили ребёнка, ворвались в её дом, избили её брата и похитили… — чуть ли не кричал я.

— А я чем могу помочь? Но если вы что-то знаете, нужна моя помощь — можете на меня рассчитывать, — Ловишников-младший явно смутился от моего напора.

Было понятно: чужие проблемы ему не нужны, ну а то, что у Насти есть ребёнок, он даже не знал, иначе, наверное, пересмотрел бы свои коммерческие греховные предложения моей женщине.

— Может, вы что-то знаете, может, что-то заметили? — спрашивал я, отыгрывая роль следователя. — Слухи какие ходили, к Анастасии, ну кроме вас, кто с непристойностями подходил?

— Ну, был у нас спор с Кольбергом: кому из нас, если, конечно, Анастасия Григорьевна не была бы вашей, она может достаться. Антон Карлович точно был взбудоражен и не в себе, — растерянно говорил Аркадий Игнатьевич.

Точно… Я, конечно, подумал сразу на Самойлова, но в свете случившегося ночью… А ведь тогда, ночью, маменькин сыночек сильно испугался. А такие люди, чувствующие вседозволенность, власть над людьми… Когда они испытывают истинный страх, потом обязательно мстят другим. Не своими руками, нет, ведь это страшно. Но вот чужими — пожалуйста, а он еще в стороне постоит и удовольствие получит, сродни сексуальному.

И это уже серьёзная психологическая патология. А разве Антон Карлович был здоровым и рассудительным человеком, когда…

А ведь я его тогда и не спросил, по мою ли душу он приехал. А может — не ко мне, а к Насте? А скорее всего он решил отомстить и ей, и мне одновременно? И права была Анастасия, когда себя посчитала причиной беды.

— Вы будете моим секундантом? — после некоторой паузы спросил я.

— Как у нас в гвардии говорят: от предложения быть секундантом, как и от предложения быть крёстным, не отказываются, — весело ответил мне Аркадий Игнатьевич.

Какие же люди странные! Я ему говорю про похищенного ребёнка, он радуется тому, что получит развлечение в виде подготовки и проведения дуэли. И для чего? Чтобы потом, в офицерском собрании, немного приукрасив детали, рассказывать об этом?

— Ребёнка похитили и могут убить, — окончание своих мыслей я сказал вслух.

— Если я в чём-то могу вам помочь, то я к вашим услугам, — будто бы бесчувственный механизм повторил своё предложение Ловишников.

«Так для того, чтобы ты помог, я и увлек тебя участием в дуэли. А мне то нужно только повод найти, чтобы прийти к Антону Карловичу Кольбергу. И лучшего не придумать», — подумал я.

Где находится доходный дом вдовы Кольберг, я знал — спасибо реципиенту. Но вот вновь врываться таким же образом, как я уже наследил у Самойлова, наверное, не стоит.

А потому использую я Аркадия в тёмную. Под благовидным предлогом вместе с ним приду в дом к барончику. А там, я уверен, даже по его глазам и его страху смогу понять: причастен ли он к краже ребёнка.

* * *

Доходный дом баронессы Кольберг.

Принц Георгий Петрович Ольденбургский смотрел на гордого, нахмурившего бровки мальчишку. Рядом угодливо, прямо заглядывая в рот генерал-губернатору, сидела престарелая вдова баронесса Кольберг. Чуть поодаль расположился её сын — так, чтобы быть в поле зрения у принца, мужа любимой сестры императора, но чтобы не докучать.

Ведь все знали, что Пётр Фридрих Георг, принц Ольденбургский, не любил, когда ему откровенно навязывают людей или пытаются испросить протекцию. Ему, назначенному губернатором сразу трёх губерний, включая Ярославскую, нравилось чувствовать себя хозяином этих земель, своего рода вотчинным князем, который будет сам даровать милость своим подданным, но только тогда, когда воля его на то будет.

Вот немец же, а чем-то русским проникся. Даже слывет главным поборником крепостничества, искренне полагая, что для России — это благо. Может поэтому император, любитель не быть, но казаться, не делать, но заявлять, что сделает; что Александр I словно бы сослал принца. Тут бы в Сибирь… Но слишком уж русский император любил свою сестру Екатерину Павловну, жену принца Ольденбургского.

— Не похож. Ну вот вовсе не похож, — на немецком языке сказал Ольденбургский, разглядывая мальчишку.

— Ну разве же