Закон Океанов - Ракшас

Глава 10: Вопрос души

Церемонию дарения устроили в малом зале Gron-Tarsh-Kel.

Колумб настоял. Он провёл полночи, отбирая лучшие образцы из трюмов каравелл, и теперь стоял перед длинным столом, за которым сидели пятеро чиновников — те же, что принимали их в первый день. Рядом — Сайра, готовая переводить. За спиной — падре Диего и Хуан де ла Коса, несущие корзины и ящики.

— Дары, — начал Колумб торжественно. — Для ваших правителей. От королевы Изабеллы и короля Фердинанда Испании.

Сайра перевела. Старший нарел за столом — тот самый, с серебристой шерстью — наклонил голову.

— У нас нет... reges-sha, — ответила она Колумбу. — Нет королей. Но... они принимают. От имени города.

Колумб кивнул и сделал знак Хуану.

Первым на стол легли стеклянные бусы.

Нитки разноцветного стекла — красного, синего, зелёного — блестели в свете ламп. Колумб ожидал восхищённых возгласов. В конце концов, туземцы Канарских островов отдавали за такие бусы золото и рабов.

Старший нарел взял одну нитку. Повертел в пальцах. Посмотрел на свет.

— Стекло, — сказал он.

— Да, — подтвердил Колумб через Сайру. — Венецианское стекло. Лучшее.

Нарел передал бусы корре рядом — той самой, со шрамом. Она понюхала их, пожала плечами и положила обратно.

Торекнел наклонился к Сайре и что-то прошептал. Она перевела для остальных шаррен, и по залу прошёл тихий шелест — то ли смех, то ли недоумение.

— Что? — спросил Колумб. — Что они говорят?

Сайра замялась.

— Они говорят... это для детёнышей, наверное. — Она быстро добавила: — Но благодарны! Спасибо!

Колумб сглотнул. Он выложил на стол латунные колокольчики.

Маленькие, блестящие, с приятным звоном. Он встряхнул один — мелодичный перезвон разнёсся по залу.

Реакция была неожиданной.

Торекнел, до этого сидевший с планшетом, вдруг вытянул шею. Его уши развернулись к звуку. Хвост начал подёргиваться.

— Ke! — выдохнул он. — Что это?!

Колумб растерялся. Он протянул колокольчик цирреку.

То, что произошло дальше, он запомнил надолго.

Торекнел схватил колокольчик и начал трясти его — сначала медленно, потом быстрее. Звон заполнил зал. Глаза циррека расширились, зрачки превратились в чёрные блюдца. Он издал странный звук — что-то среднее между мурлыканьем и чириканьем — и принялся подбрасывать колокольчик, ловя его в воздухе.

Корра за столом фыркнула. Старший нарел прикрыл глаза лапой.

— Торек! — окликнула его Сайра. — Торекнел! Shteng-gronk-ir!

Циррек замер. Посмотрел на колокольчик в своей руке. На чиновников. На людей.

— А, — сказал он, явно смущённый. Положил колокольчик на стол. Его уши прижались. — Интересный... объект.

Сайра повернулась к Колумбу.

— Цирреки любят звенящие вещи. Это инстинкт.

Колумб кивнул, стараясь сохранить серьёзное выражение лица.

Следующими были зеркальца.

Маленькие, в латунных оправах — лучшее, что можно было купить в Севилье. Колумб протянул одно старшему нарелу.

Тот посмотрел в него. Нахмурился. Повернул к свету.

— Оно не чёткое, — перевела Сайра. Нарел указал на стену, где висело большое зеркало в простой раме. — Наши лучше.

Колумб посмотрел на зеркало на стене. Идеальное отражение. Ни единого искажения.

— Да, — согласился он тихо. — Вижу.

Красные шапки вызвали искреннее недоумение.

— Для головы? — перевела Сайра вопрос одного из нарелов, вертящего шапку в руках.

— Да. От холода.

Нарел посмотрел на свою густую шерсть. Потом на голову Колумба. Что-то щёлкнуло в его глазах.

— А! Вы не имеете шерсти! — перевела Сайра. Нарел кивнул с пониманием. — Тогда это имеет смысл. Для вас. Не для нас.

Ткани немного разрядили обстановку.

Когда Колумб развернул отрез шёлка — настоящего китайского шёлка, купленного за немалые деньги — реакция изменилась.

Старший нарел протянул руку и осторожно коснулся ткани. Его пальцы — с убранными когтями — прошлись по поверхности.

— Как сделано? — прошептал он через Сайру.

— Шёлк. Из Китая. Черви делают.

Нарел поднял бровь.

— Черви?

— Да. Черви делают нити. Люди ткут, — объяснил Колумб.

Нарел передал ткань корре. Та тоже потрогала, принюхалась.

— Ручная работа, — перевела Сайра. Голос корры звучал иначе — с уважением. — Не машина. Руки.

— Это ценно? — спросил Колумб.

— Ценно, — кивнула Сайра. — Ручная работа у нас редкость. Искусство.

Колумб выложил остальные ткани — шерсть, лён, даже кусок грубого полотна. Шаррен изучали каждый образец, трогали, обсуждали между собой.

— Необычная текстура, — переводила Сайра обрывки.

— Цвета интересные...

Потом Колумб достал вино.

Небольшой бочонок лучшего красного вина из Ла-Манчи. Он налил немного в чашу и протянул старшему нарелу.

— Вино. Для дружбы.

Нарел взял чашу. Поднёс к носу.

И отшатнулся.

— Shork-rensh! — выдохнул он, морщась. — Плохой запах!

Чаша перешла к корре. Та понюхала — и её морда исказилась в гримасе отвращения.

— Пахнет гнилой едой, — процедила она.

Сайра осторожно взяла чашу и тоже понюхала. Её уши прижались.

— Кристофор, это из фруктов? Испорченных фруктов?

— Не испорченных! — возмутился Колумб. — Ферментированных! Это хорошо! Люди пьют!

Сайра перевела. Шаррен за столом переглянулись.

— Вы пьёте гнилые фрукты? — спросил старший нарел с явным беспокойством.

— Не гнилые! — Колумб начинал терять терпение. — Это традиция! Тысячи лет!

Гроштел наклонился вперёд.

— Кристофор, — перевела Сайра его слова, — для нас это несъедобно. И, вероятно, токсично. Я чувствую запах этанола... и фенол, кажется. Это яд.

Колумб побледнел.

— Яд?

— Для нас. Не для вас, очевидно. — Гроштел пожал плечами. — Но спасибо. Для изучения.

Чашу с вином осторожно отставили в сторону.

Специи едва не вызвали панику.

Колумб открыл мешочек с перцем — чёрным, отборным, стоившим на вес серебра. Резкий аромат разнёсся по залу.

Реакция была мгновенной.

Все пятеро чиновников отпрянули от стола. Корра вскочила, её хвост распушился. Старший нарел поднял руку, закрывая нос.

— Tolk! — крикнул кто-то. — Стоп!

Сайра тоже отшатнулась, чихнув.

— Кристофор! Закрой! Закрой мешок!

Колумб торопливо завязал мешочек. Шаррен медленно приходили в себя.

— Что это? — спросил старший нарел через Сайру, не приближаясь к столу.

— Перец. Приправа. Для еды.

Сайра перевела. Шаррен снова переглянулись — на этот раз с явной тревогой.

— Вы кладёте это в еду?

—