Ревизия - Денис Старый

— Пока ты — на испытательном сроке, сладишь прожекты, начнешь воплощение их, станешь генерал-губернатором, — холодно осадил я его пыл, намеренно используя непривычный для этого времени деловой оборот. — Я должен сперва увидеть твои измышления о будущем города. И учти: Петербург топит каждую осень. В своих чертежах ты обязан указать, в какую сторону городу расти, как отводить воду и как строить так, чтобы по весне не вылавливать крыши домов из Невы. Губернаторство нужно заслужить.

Я сел в кресло, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.

— Ступайте, Христофор Антонович. Не теряйте времени. И вот еще что… Если возникнет затык или кто-то начнет вставлять палки в колеса — дозволяю просить моей личной аудиенции вне всяких очередей. Ступайте с Богом. И знайте — сегодня я дал вам шанс совершить поистине великие дела. Впишете свое имя в историю камнем.

Только Миних вышел за дверь, из меня словно бы стержень вытянули. Я словно бы в тумане отправился в столовую, где меня уже ждали родственники.

После очередной бессонной ночи, проведенной в бумагах и разговорах, грань между сутками окончательно стерлась. Кажется, это был завтрак. Во всяком случае, за широкими окнами столовой уже занимался мутный, серый петербургский рассвет.

Стол был накрыт с имперским размахом, серебро тускло поблескивало в свете свечей, еще не погашенных слугами. Я сидел во главе стола, чувствуя, как от недосыпа немного ломит виски. Напротив меня сидела Екатерина. Сидела… А не должна была. Ее в дверь, она в окно… Не мыленная лезет в потаенные места.

Катька понимала это. Знала, что волю мою не выполнила, но я не погнал ее в зашей силком. Вот и выглядела напряженной, понимала, что играет с огнем. Пышное домашнее платье, тщательно уложенные волосы — и настороженный, почти испуганный взгляд, которым она то и дело ловила каждое мое движение. Она чувствовала изменения во мне, эту ледяную, расчетливую чужеродность, но не могла найти ей объяснения.

Молчание… мною была поглощена телячья отбивная. Я взял салфетку, промокнул губы и, и больше не прикасался к еде, поднял на Екатерину тяжелый, немигающий взгляд. В столовой повисла звенящая тишина. Слуги у стен замерли, слившись с гобеленами.

— Сударыня, — мой голос прозвучал сухо и официально, разрезая уютную атмосферу утренней трапезы, словно скальпель. — Советую вам более не оттягивать время. Сборы прекратить. Вы отправляетесь в Стрельну. Сегодня же.

Да, начинать семейную трапезу с подобного было не лучшей идеей, но встречаться с Екатериной наедине я категорически не хотел. Я опасался, что в приватной беседе она попытается пустить в ход женские чары, слезы или, что еще хуже, выведет меня из себя настолько, что я применю силу. Так что не размякнуть я опасался, напротив, избить женщину, не совладав с Гневом.

А вот так, при свете дня, в присутствии дочерей и слуг — это был холодный, официальный разрыв. Я давал ей понять: мое былое расположение не вернется. Пора уезжать. Уже вчера.

Ее лицо пошло красными пятнами. Катька словно бы в омут окунулась с головой.

— Я вас любила всем сердцем… Я жизнь свою на алтарь… — голос женщины дрогнул, взмыл вверх, и она моментально впала в истерику, театрально заламывая унизанные перстнями руки.

— Ты хочешь, чтобы я применил силу? — негромко, но тяжело, как падающий камень, уронил я. — Любила. Я тебя, без роду и племени, императрицей сделал. И чем отплатила за предобрейшее? Симпатией с Монсом. Все! Пустое это.

Боковым зрением я заметил, как разом подобрались, вжали головы в плечи все присутствующие в столовой. Видимость семейной идиллии разлетелась вдребезги.

— В последнем слове отказываешь мне? А помнишь ли ты, как рыдал слезьми горькими у реки Прут? Как я с Шафировым выручила армию, как…

Она замялась. Да не уж то? Ходили слухи, что не только драгоценности повлияли на подкуп визиря и выход русской армии из окружения. Да ладно… Не буду додумывать разные пошлости. А за ту ошибку Петра можно было бы быть благодарным Екатерине, что исправила и не позволила сгубить и русского императора и всю армию. Но…

— Я не казнил тебя, когда вскрылось твое прелюбодеяние с Виллимом Монсом, — я смотрел ей прямо в глаза, чеканя каждое слово. — Было за что и строже покарать, но я сохранил тебе голову. Однако и жить с тобой под одной крышей я больше не стану. А ну пошла прочь, Катька. Уходи. Лишь присутствие дочерей сдерживает меня от того, чтобы прямо сейчас прилюдно не велеть выпороть тебя до смерти на конюшне.

Я не блефовал, и она это поняла. Ее действительно спасали только испуганные глаза моей старшей дочери, Анны. Младшая, Елизавета, с присущим ей звериным чутьем на опасность, отвернулась к окну и изо всех сил делала вид, что ее здесь вообще нет, что она глуха и нема. А вот Анна Петровна сильно переживала, сжимая в побелевших пальцах край шелковой скатерти.

Екатерина резко, всем своим грузным телом, поднялась из-за стола. Тяжелый резной стул с грохотом опрокинулся на паркет, отброшенный ее задом.

В ту же секунду стоявший у дверей Корней Чеботарь, уже полностью вошедший в роль моей личной тени, подался вперед. Он подобрался, как гончая перед прыжком, и впился в меня немигающим взглядом, только и ожидая короткого кивка, чтобы схватить бывшую царицу за шиворот и силой вышвырнуть в коридор. Два гвардейца из наружного караула за его спиной тоже положили ладони на эфесы шпаг.

Я поймал этот взгляд Чеботаря и едва заметно качнул головой: «Не трогать».

Екатерина стояла, тяжело дыша. Эта женщина уже совершенно забыла, кем была раньше. Забыла, как мыла полы и стирала чужие солдатские портки. Забыла, как, будучи брошенной женой шведского драгуна, пошла по рукам: сначала как военный трофей фельдмаршала Шереметева, затем как подстилка Меньшикова, пока не оказалась в моей постели. Теперь она свято верила в свое божественное предназначение. Она искренне считала себя Императрицей, полноправной владычицей, а не просто удачливой простолюдинкой, вознесенной похотливой прихотью своевольного царя.

Прав был Александр Сергеевич Пушки в своей сказке про рыбаке и рыбке. «Хочу быть владычицей морскою!»

С высоко поднятым подбородком, пытаясь сохранить остатки величественности, эта грузная женщина брезгливо приподняла полы своих тяжелых юбок и молча пошла прочь из столовой. Стук ее каблуков гулко отдавался в мертвой тишине.

Она так и не поняла главного. Не поняла, что наказание для нее могло быть куда страшнее — монастырь, пыточный подвал Тайной канцелярии, плаха.