Ревизия - Денис Старый

Моя дочь стояла в центре зала, гордо вздернув подбородок. Вокруг неё, шурша тяжелыми шелками и перешептываясь за расписными веерами, собралась целая стайка фрейлин. Здесь были и её верные наперсницы, и те, кто почуял перемену ветра и под разными благовидными предлогами не последовал за Екатериной. Большинство из них банально спасали свои шкуры: никто не хотел делить немилость с пока ещё действующей, но явно стоящей на пороге низложения императрицей. Так что слушательниц у Лизы хватало.

Я сидел в глубоком кресле, скрытый в полутени алькова, и с легкой усмешкой наблюдал за этим растревоженным муравейником. Для меня это было не просто развлечением. Мне, как человеку из другой эпохи, до одури интересно зафиксировать этот момент для будущих литературоведов. Пусть изучают, из какой косноязычной дремучести, из какого литературного невежества и грубых словесных конструкций в России вдруг прорастут гении — Пушкин, Достоевский, Толстой… А в том, что они появятся, что великие имена обязательно украсят русскую литературу, я не сомневался ни на секунду.

Собственно, я уже готовил почву для их появления. Как минимум, радикальная реформа русского языка была у меня в ближайших планах. Я вырву этот сорняк излишней витиеватости и ненужных букв.

Придворные, сбившись в кучки, продолжали взволнованно шептаться, обсуждая неожиданную причуду императора. А я смотрел на них, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

Они думали, что это всё — лишь забава. Глупцы. Грандиозный прием — или, если угодно, бал — был уже назначен. В Петербург со всех концов стягивались нужные мне люди, чьи экипажи уже месили грязь на подступах к столице. Для этих напудренных марионеток грядущее событие казалось праздником. А для меня это было началом колоссальной, ювелирной и жестокой работы.

Игра только начиналась.

— Лизкин, пройди-ка со мной в кабинет, — бросил я негромко, но так, что ослушаться было невозможно.

Это произошло в тот самый момент, когда возбужденный гул фрейлин достиг апогея: Лиза только что объявила условия конкурса и, главное, награду. В качестве приза я выделил весьма недурные украшения — из тех шкатулок, что мы на днях изъяли у опальной Екатерины. Пусть народ побалуется. Пусть потешат свое тщеславие.

Конечно, для них всё это было лишь пикантной светской игрой. Но у меня был свой, двойной прицел: я забрасывал сеть, надеясь выловить для «Петербургских ведомостей» настоящих акул пера. Тех самых, кто умел складывать слова не только в изящные комплименты.

Никто ведь не требовал, чтобы вельможа пыхтел над чернильницей самолично! По условиям, сперва Лиза должна была отобрать дюжину лучших, на её девичий взгляд, опусов. А уж окончательные места в этом забеге тщеславия предстояло распределять мне.

Я был абсолютно уверен: эти ленивые, зажравшиеся вельможи непременно найдут каких-нибудь голодных и способных, безвестных подьячих или обедневших дворянчиков, которые за пару серебряных рублей напишут им всё, что угодно. А уж потом моя тайная канцелярия аккуратно выяснит, чьи именно пальцы были в чернилах. С этими людьми я поработаю лично. Обтешу, дам направление, и — дай-то Бог! — у нас появится хотя бы жалкое подобие настоящей журналистики. Мощный рупор пропаганды, в котором нынешняя, скрипящая по швам Россия нуждалась ничуть не меньше, чем в пушках и кораблях.

Я шагнул в кабинет, чувствуя себя на удивление бодро. Болезнь Петра, его изношенное тело, конечно, давали о себе знать — особенно когда двигаешься после долгого сидения, — но диета, на которую я себя посадил, приносила плоды. Ожиреть на ней было физически невозможно, зато появилась легкость. В целом, я старался не перенапрягаться. Изматывала разве что диктовка, но она нагружала мозг, а не мышцы. Так что чувствовал я себя весьма сносно. Завтра, если всё пойдет по плану, попробуем даже… помочиться самостоятельно, без унизительных процедур.

Дверь за нами закрылась, отсекая дворцовый шум. В кабинете пахло сургучом, табаком и старой бумагой.

— Ты идешь замуж. Мужем будет Мориц Саксонский. Каков будет твой согласительный ответ? — спросил я, разворачиваясь к Елизавете.

От автора:

Новый попаданец от Емельянова и Савинова.

Первая мировая, самолеты и бравые парни в кожаных куртках. Возможно, с наганами)))

Читать тут — https://author.today/work/578898

Глава 11

Петербург. Зимний дворец.

6 февраля 1725 года.

Елизавета замерла посреди ковра, устланного на паркет, настороженно вглядывалась в мое лицо.

— Так какой твой согласительный ответ, Лизетта? — повторил я вопрос.

В её глазах мелькнула тень понимания.

— Иезуитство, батюшка, — ответила она наконец, чуть склонив голову. — Ты же так спросил, что никак отказаться не могу.

— А кто же русскому императору перечить будет? — я хмыкнул, тяжело опускаясь в кресло. — Коль я так решил, так тому и быть.

— Но то и моя судьба, батюшка. Как можно-то… я не могу…

— В монастырь собралась? Ты? — усмехнулся я.

Хотя зря. Лиза умела в себе сочетать и распуство и богобоязнь. Никто из родственников так истово не молился, как она. Может потому, что у других не так много грехов, как у Лизкин?

Я выдвинул ящик стола и небрежным, почти брезгливым жестом швырнул перед ней на сукно несколько исписанных листов.

— На. Почитай. Призабавное сказание. Кто бы такое написал иной, то на кол бы усадил скотину. Но как же усаживать своего денщика? — сказал я, когда Лиза уже развернула листы и стала бегло читать, чуть шепча себе под нос.

Это были признательные показания Бутурлина. Господи, сколько же в них было липкой, тошнотворной грязи! Читая эти допросы-признания, я ловил себя на мысли: уж лучше бы этот кобель действительно лишил мою златовласку девственности, чем вываливать на бумагу такие изощренные, извращенные подробности их постельных забав!

Я, конечно, понимал женскую логику Лизы: она всеми силами хотела сохранить физиологическую «честь» для будущего венценосного мужа. Иллюзию невинности. Но дьявол, почему было не выбрать любовника поскромнее? Помоложе? А главное — менее болтливого! Бутурлин, для её юных лет, был уже откровенным стариком, да еще и трусливым, как выяснилось. Только припугнули же его пыткой и окончательной моей опалой, а не просто назначением в войска.

Лиза крепко сжимала листы. По мере того, как её глаза бегали по строчкам, щеки заливал густой, болезненный румянец. Впрочем, я знал: она умела притворяться. Моя дочь была виртуозным мастером дворцовой игры, актрисой такого калибра, что даже я не всегда мог отделить её истинную эмоцию от идеально сыгранной роли. Прежний Петр безумно любил её, и это жгучее, отцовское чувство парадоксальным образом передалось и мне, мешая оставаться холоднокровным.

— Как думаешь, дочь моя, — мой голос вдруг дрогнул, просев до хрипоты,