Ревизия - Денис Старый

На тяжелых блюдах дымилось кулинарное чудо, рецепт которого я буквально на пальцах, с рыками и криками, втолковал ошалевшему дворцовому повару. Блюдо из моего будущего. Сложное, многослойное, с идеально выверенным балансом соусов, специй и нежнейшего мяса — нечто, что без прямого вмешательства человека из двадцать первого века появиться на свет просто не могло.

Для будущего — обыденность и даже анахронизм кулинарии. Для нынешней моей реальности — новое слово в кухне России.

Я откинулся на спинку стула, подперев щеку кулаком, и с мрачным удовлетворением наблюдал, как мои напудренные мои родственники и не только, забыв о политесе, уплетают это великолепие за обе щеки. Они мычали от удовольствия, пачкали подбородки в соусе и тянулись за добавкой. Даже Лиза, сидевшая неподалеку, бледная после нашего разговора, не смогла устоять и аккуратно, но с нескрываемой жадностью отправляла в рот кусочек за кусочком.

Империя менялась. И я собирался заставить их проглотить эти изменения — так же жадно, как они сейчас глотали эту еду.

За длинным дубовым столом, освещенным десятками оплывающих восковых свечей, собрался тесный семейный круг. По правую руку от меня сидели дочери — Анна и Елизавета, рядом с ними тихо пристроилась племянница Наталья и малолетний наследник престола, Петр Алексеевич, болтающий ногами под стулом. А по левую руку, прямой как аршин, потел в своем узком камзоле будущий зять — Карл Фридрих, герцог Голштинский.

В воздухе висел невероятный, густой аромат, от которого у любого нормального человека немедленно свело бы желудок. На тяжелых серебряных блюдах возвышалась дичь, запеченная под густым соусом — прообразом майонеза, рецепт которого я буквально на пальцах вдолбил повару, велев щедро сдобрить его привезенными с Востока специями, а еще немного лимонного сока туда, для легкой кислинки. Мясо покрылось золотистой, шкворчащей корочкой.

Но попробовать это кулинарное чудо мне было недосуг.

Я меланхолично ковырял серебряной вилкой свою порцию: бледную отварную куриную грудку в окружении серой, рассыпчатой гречневой каши. Диета. Суровая, пресная, беспощадная.

В прошлой жизни я, конечно, любил побаловать рецепторы. Мог специально поехать в мишленовский ресторан, прослыл среди знакомых тонким гурманом, способным отличить нотки трюфеля в сложном соусе. Но сейчас? Сейчас еда потеряла сакральный смысл. Я смотрел, как мои гости уплетают жирную дичь, пачкая губы и пальцы, и не чувствовал ни капли зависти. Моя пища давала мне жизнь, а их — медленно забивала сосуды. Мне нравилось, что моя еда полезнее. В ней была чистая энергия для работы мозга, а не тяжесть, тянущая в сон.

Дождавшись, пока звон приборов немного стихнет, я отложил вилку. Звук ударившегося о фарфор серебра прозвучал в тишине как выстрел. Все замерли.

Я вперил тяжелый, немигающий взгляд в жениха старшей дочери.

— Герцог, — произнес я негромко, но так, что пламя свечей дрогнуло. — Каков же будет ваш ответ?

Голштинец судорожно сглотнул, кусок явно встал ему поперек горла. Он открыл было рот, чтобы выдать очередную витиеватую тираду, но тут раздался звонкий девичий голосок:

— Согласительный, герцог!

Я медленно повернул голову. Елизавета. Сидит, изящно промокая губы салфеткой, а в глазах пляшут озорные бесенята. У меня даже сложилось стойкое впечатление: если бы тот похабный бутурлинский манускрипт ей показал кто-то другой, а не разъяренный император-отец, она бы сочла это поводом для гордости! Мол, посмотрите, как я виртуозно умудрилась и девственность сохранить, и интрижку провернуть.

Ее смущало только одно — страх перед моей властью. Но стоило мне не раздавить её в кабинете, стоило чуть отпустить вожжи — и вот она снова здесь. Снова веселится, снова дерзит, встревая в мужской, государственный разговор, когда следует молчать, опустив очи долу. И самое поразительное — где-то глубоко внутри меня, в тех ошметках сознания, что достались мне от прежнего Петра, шевельнулась теплая, искренняя волна нежности. Именно за эту безумную, искрящуюся дерзость он её и обожал. Хоть и журил для порядка.

Я лишь едва заметно приподнял бровь, предупреждая Лизу, и снова перевел взгляд на Фридриха. Тот раскраснелся, нервно теребя кружевной манжет.

— Мочь… я говорить… Дойчланд? — выдавил он на ломаном, мучительном русском, умоляюще глядя на меня.

— Не утруждайте себя русским, герцог. Знаю я ваш язык. Но я буду настаивать, чтобы через год и вы знали мой язык, — бросил я совершенно спокойно на немецком.

Краем глаза я заметил, как у Анны глаза буквально полезли на лоб. Вилка выскользнула из её пальцев и со звоном упала на тарелку. Остальные за столом замерли, будто громом пораженные, но изо всех сил делали вид, что ничего необычного не произошло.

А удивляться было чему. Настоящий Петр, конечно, знал немецкий. Но как? На уровне портовых кабаков, верфей и казарм. Послать по матушке, рявкнуть команду, да сказать пару сальных шуток — это русский государь умел на многих языках, собирая пошлый лингвистический фольклор, как другие собирают монеты. Но бегло изъясняться о высокой политике? Увольте.

А тут я. Человек из будущего, свободно владевший четырьмя языками, не считая попыток одолеть китайский. Скрывать это вечно было глупо. Но я уже придумал изящный выход: скоро во дворце появится штат лучших иностранных учителей.

Я буду брать уроки «для видимости», а они потом станут разносить по всей Европе восхищенные слухи о гениальности русского царя, который схватывает грамматику на лету и за месяц начинает говорить на чужом языке не хуже коренного берлинца или парижанина.

Герцог, не заметивший шока моей семьи, обрадованно выдохнул и зачастил по-немецки, активно жестикулируя:

— Ваше Величество! Жена должна жить при муже, таков закон Божий и человеческий! Если меня не будет в герцогстве, там всё немедленно развалится! Мои подданные нуждаются во мне! И без того, Ваше Величество, ваша дочь станет законной герцогиней, войдет в мой дом, станет великим…

Он не договорил.

— Значит так, немец, — я оборвал его жестко, начав фразу на русском, а затем, словно переключив тумблер, перешел на идеальный, ледяной, безупречно правильный немецкий язык. Каждое слово падало на стол, как свинцовая пуля. — Будет так, как я сказал. И никак иначе.

Фридрих вжался в спинку стула. Анна сидела ни жива ни мертва, переводя испуганный взгляд с меня на жениха. А еще в глазах герцога я заметил что-то такое… Он не барашек, который спокойно пойдет на убой. С ним аккуратнее нужно быть.

— Разрывать союз мы не можем, это факт, — я подался вперед, нависая над столом. Пламя свечей выхватило из полумрака мое жесткое лицо. — Я намерен развивать Балтийский флот и дальше. Но если датчане перекроют мне проливы — мы окажемся в мышеловке.