Ревизия - Денис Старый

Много чего он уже изобрел, построил, создал токарные станки удивительной сложности. А ведь ему на вид лет тридцать, может быть, с маленьким хвостиком. И, насколько я знал из смутных воспоминаний будущего, он должен был дотянуть до последних лет правления Елизаветы. Так что впереди у этого человека — целая жизнь, полная возможных свершений.

Хотя, увы, после моей смерти его быстро задвинули на задний план, как, впрочем, и всё изобретательство в России. Было ли это виной моих предшественников? Отчасти. Система Российской империи и не предполагала стремительного промышленного переворота — для него должны были сложиться иные, социальные предпосылки. Но вот в техническом оснащении, в талантах мастеров, Россия отнюдь не была на задворках Европы. И Нартов, стоявший сейчас передо мной со сдержанным, но живым интересом во взгляде, был тому лучшим доказательством. Его ум — вот настоящая золотая жила, куда более ценная, чем все голштинские короны вместе взятые.

Сложно было не узнать генерала Ганнибала. Так как у него… чёрное лицо. Да, именно так. Честно говоря, я даже в прошлой жизни всегда относился к темнокожим людям или людям с иным, неевропейским разрезом глаз как-то по-особенному — не то чтобы снисходительно, но с повышенной, почти нарочитой внимательностью. Как будто было внутреннее желание им помочь всегда и во всём, чтобы только ни в коем разе никто не посчитал меня расистом.

Ну, это в будущем повлияли такие вещи, как публичные покаяния, гипертрофированная политкорректность, многие другие явления, которых в этом грубом и прямолинейном времени ещё нет. И удивительно, но здесь, сейчас, цвет кожи даже для ретроградного, на первый взгляд, русского общества не оказал такого уничтожающего эффекта. Вот он, генерал, инженер, мыслитель, вроде как неплохой организатор — стоит, выпрямившись, и его чёрное, умное лицо с проницательными глазами не вызывает у окружающих ничего, кроме уважения, смешанного с обычным для придворных любопытством к диковинке. Послужит своему отечеству. И мне.

Удивительно, но в самом дорогом, шитом серебряными нитями камзоле с массивными золотыми пуговицами стоял Акинфий Никитич Демидов. Я вызывал ещё и его отца, Никиту, но узнал, что тот сильно хворает и переезд из Тулы в Петербург, особенно по такой погоде — когда то мороз, то снег сменяется с дождем, заносит дороги, — может стать для старика последним путешествием.

Наоборот, послал реляцию, чтобы Никиту Демидова обследовали лучшие врачи и чтобы не дай Бог в этом году он не помер. По смутным обрывкам памяти из фильма, который когда-то смотрел в будущем, знал, что Никита Демидов умер в один год с Петром Великим. Эту историческую параллель стоило разорвать.

А вот это, видимо, Яков Батищев. Тоже удивительный самоучка, который, если верить докладам, просто пришёл в Тулу по поручению от командования, там посмотрел случайным образом на кустарное производство оружейных стволов и создал механизм, который эти самые стволы начал производить в большем количестве, с отличным качеством, практически без участия самого человека.

При этом служил в Ингерманланском полку простым офицером невысокого чина, даже не занимаясь никаким изобретательством официально. Вот это и есть непорядок, ведь подобные люди должны заниматься тем, что у них получается выдающимся образом. А уж служить обычным офицером — мы найдём кому.

Вильям Иванович Геннин… Этого немца-инженера я вычислил, что называется, по остаточному признаку. Всё-таки операционная система, позволяющая мне пользоваться знаниями и памятью Петра Великого, то и дело даёт сбой, выдавая образы смазанно, как старую гравюру, подёрнутую дымкой.

— Присаживайтесь, господа! — сказал я, указывая рукой на стулья, выстроившиеся вдоль длинного стола.

Кабинет был оборудован так, как было бы привычно для любого управляющего из будущего: большой массивный стол стоял передо мной, за ним — вполне неплохое кресло французской работы с высокой спинкой. И буквой «Т» к этому столу был приставлен ещё один стол, длиннее моего раза в три, вдоль которого и стояли те самые стулья — простые, дубовые, без излишеств, но крепкие.

Первым присел Ганнибал. Он сел так, как солдат садится на привале — быстро, чётко, без лишних движений. При этом все остальные смотрели на меня, как скотину смотрят на незнакомого, но явно главного в табуне жеребца: с опаской, любопытством и готовностью в любой момент сорваться с места. Демидов-младший замялся, поправляя кружевной жабо, Батищев смотрел на стул, будто ожидая, что из-под него выскочит пружина.

Я выдержал паузу, в ходе которой вызванным деятелям нужно было решиться и присесть в непосредственной близости от императора. В воздухе висело напряжение, смешанное с недоумением — такие неформальные собрания были в диковинку. Те вопросы, которые мы собирались рассматривать, не предполагали особого политеса и придворной высокопарной эстетики. Здесь нужна была работа, а не реверансы.

Наконец, нехотя, словно опасаясь, что стул под ними развалится, остальные последовали примеру генерала и опустились на свои места. Паркет тихо заскрипел под ножками. Теперь они сидели напротив меня — пятеро мужчин, чьи умы, а не титулы или происхождение, были настоящим богатством страны. Я откинулся на спинку кресла, положил ладони на прохладную поверхность стола.

«Ну что ж, — подумал я, встречаясь взглядом с каждым по очереди. — Начнём. Покажите, на что способны ваши головы, когда их не душат мундирные воротники и придворный устав».

— Итак, вопросов у меня к вам много, — начал я, махнув рукой следом за всеми нами вошедшему писарю. Тот, подобно теневой фигуре, стал беззвучно раскладывать толстые папки возле каждого из присутствующих. — Мы ничего открывать сейчас не будем. После я оставлю вас одних, и вы почитаете и обсудите между собой все эти предложения, что я буду привносить. Да, именно предложения. Потому как повелевать я не стану. Ибо мы должны найти лучшее из лучших решений, а не только лишь моё волевое.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги. Собравшиеся переглядывались, не веря своим ушам. Император, спрашивающий мнения? Предлагающий, а не приказывающий? Для них, выросших в системе, где слово государя — закон, отлитый в бронзе, это было чем-то немыслимым. Их лица отражали смесь надежды, недоверия и глубокой настороженности. Возможно, они думали, что разговор может идти в таком ключе и таким вполне доброжелательным тоном. Хотя тон мой, в следующее мгновение, не таким уж и добрым и оказался.

— Виллим Иванович, — обратился я к Геннину, и мой голос, до этого ровный, приобрёл стальную холодность. — Расскажи мне, сколько времени в году ведомственные тебе Сестрорецкие заводы работают на полную силу? Скоро своровано денег, сколь ты отрядил Меншикову и иным… Когда ружья сестрорецкие я увижу… Все рассказывай. А остальным приготовится, как на исповеди.