Ревизия - Денис Старый

в конечном счёте буду я. Но ведь я — последняя инстанция, у которой, если будет, конечно, время на это. Моя задача слушать и лишь утверждать решения. А вот всю практическую работу — делать им.

Я ума не приложу, даже не могу допустить такого, чтобы я нашёл время и стоял целыми днями у станка, самолично что-то изготавливая. Моя еще одна задача — создать условия, расставить людей, задать вектор. А они уже должны пахать.

Я еще остановился у выхода, немного послушал начавшиеся разговоры, удовлетворился, что собранные мной люди начали коммуницировать, вышел из кабинета, предоставив им время, чтобы ознакомились с моим «бизнес-планом» развития «Инженерной компании». Именно так это сообщество и будет называться — просто, без вычурности, но суть отражает точно.

Нартов будет отвечать там за изобретения, за творческую кузницу идей. Его заместителем, правой рукой, станет Батищев — практик, который умеет воплощать задумки в металл. Всем этим хозяйством, организацией, снабжением, отчётами и дисциплиной будет руководить Ганнибал.

А приглашённые заводчики, вроде того же Демидова и других, кого позовут позже, должны будут стать теми самыми экспериментальными базами, полигонами. Там эти новые станки будут повсеместно внедряться, изучаться, обкатываться, чтобы в конечном итоге мы перешли от каторжного, почти рабского труда на заводах к чему-то более слаженному, технологичному и… человечному.

Уж не знаю, запускаю ли я в данном случае промышленную революцию досрочно. Хотя… почему бы и нет? Но то, чего я всеми силами хочу, — это чтобы к моей смерти (которая, надеюсь, будет не скоро и совсем в иное время) в России уже вовсю работали паровые машины. И это факт.

Допускаю: может, я и ошибаюсь. Для каждого явления должны быть и предпосылки, прежде всего, социальные. Но я не вижу никаких непреодолимых, фатальных препятствий, чтобы задуманное не получилось. Есть умные головы. Есть ресурсы. Есть воля. Не хватает только системности и единого замысла. Что ж, этот замысел я им только что и предложил.

Закрыв за собой дверь кабинета, я прислонился к прохладной стене коридора. Из-за дубовых створок доносился приглушённый, но оживлённый гул голосов. Уже не шёпот, а полноценное обсуждение. Кто-то, вероятно Нартов, что-то горячо доказывал. Геннин, оправившись от шока, наверняка вставлял свои практические замечания. Демидов, должно быть, лихорадочно листал папку, соображая, как выкрутиться и что можно показать, а что — ни в коем случае.

«Ну, что ж, — подумал я, прикрыв глаза. — Зародыш брошен. Теперь главное — не дать ему заглохнуть в бюрократическом болоте и не быть съеденным завистниками. Придётся быть сановником, причём, очень жёстким». Я оттолкнулся от стены и застучал тростью по паркету, направляясь в свои покои. Впереди была долгая ночь размышлений и планов. Но впервые за долгое время эти мысли были не о выживании, а о созидании.

Еще не сегодня-завтра будет важный разговор, но только почти тайный. Есть еще один важный для промышленности человек — Яков Брюс. И вот ему я хотел бы доверить очень важное, может быть, и важнейшее направление — прогресс в области оружия. Имеется, что предложить и что можно сделать уже сейчас.

— Ну? Говори уже, немчура трухлявая, — потребовал я у Блюментроста, когда вечером мы меняли катетер.

— Боюсь ваше величество, что привезти Наталью нельзя, да по такому морозу. И… я не знаю, как еще лечить, — отвечал он.

Моя еще одна боль. Дочка. Сейчас Наталья находилась в Стрельне, и я узнал о ней вовсе почти случайно. Лизка на завтраке сказала…

— А когда Наталья хворь одолеет, как буде? Два Петра, да две Натальи… Авось еще кто родит девицу, так Анной называйте, не Лизой. Я едина така, — высказалась егоза.

«И? Что ты за отец?» — почти кричал я в никуда.

Пневмония, еще что… скорее всего, корь. И вылечить это нельзя. Может, потому и забыл Петр. Тогда что же это за время, когда людей просто списывают. Бог дал — Бог взял… Жестокое время, нужно сказать. И мне в нем жить и мне его размягчать.

Глава 14

Петербург. Зимний дворец.

7 февраля 1725 года.

Мне было перед ней стыдно. Мне — тому человеку из будущего, нынче императору, которому пятьдесят два года, который на какую-то долю секунды потерял бдительность, не сумел вовремя выстроить ментальный барьер и всё-таки пустил тяжелые, токсичные эмоции Петра Великого в своё сознание. Стыдно… Разве может самодержцу быть известно такое чувство? Такому Самодержцу!

Пётр, тот самый грозный монарх, откровенно терялся в присутствии этой женщины. В прошлом он изрядно нагадил ей в судьбу, потоптался по её жизни коваными ботфортами. И теперь мне приходилось стискивать зубы и молчать. Я тратил колоссальные усилия просто на то, чтобы отбиваться от коктейля из глупого, сосущего стыда и откровенно жёсткой, почти звериной защитной агрессии, которую память тела транслировала по отношению к ней.

Хотелось наорать на нее, выгнать, даже унизить. Такая вот защитная реакция этого сознания пыталась родиться. Но, нет… Сдерживался.

— Значит, вы и оказались в победителях литературного состязания? — спросил я очевидное, просто чтобы нарушить звенящую тишину кабинета.

— Да, ваше императорское величество, — её голос слегка дрогнул, но тут же налился холодной сталью. — Хотя, если вы сочтёте нужным наказать меня за дерзость… Вряд ли у вас получится причинить мне большую боль, чем та, которую я — гордый потомок византийских императоров — уже испытала по вашей милости. Разве можно отнять что-то более ценное, чем дитя и любовь? Тот ребенок, тайна смерти которого до сих пор скрыта во мраке, но к которому совершенно точно приложила руку ваша драгоценная жена…

— Не говори то, за что я обязан наказывать, — перебил я Марию.

Женщина на секунду замялась, словно испугавшись собственной отчаянной смелости. Воздух между нами можно было резать ножом. Но затем она резко сменила позу: высоко вздёрнула подбородок, расправила плечи, явив мне в неровном свете свечей длинную лебединую шею и поистине безупречные, точеные черты лица. Хоть скульптуру лепи.

Мария Дмитриевна Кантемир. Именно она стояла сейчас передо мной прямо и гордо, как изящный, но смертельно опасный клинок. А стихи её были у меня в руках. Это победитель. Один рыжий член жюри так решил.

Я читал. Не сказать, чтобы от этих строк веяло духом подлинной, высокой поэзии золотого века. Скорее, это был только зародыш стихосложения, неуверенная проба пера — но для текущей эпохи очень даже недурно. Впрочем, я никогда и не был литературным критиком. Меня интересовала не рифма, а посыл.

— «Он был велик, он жрал детей, он Хронос, иже паче…» —