Ревизия - Денис Старый

Когда за Марией закрылась тяжелая дверь, я остался один на один с тишиной и собственными мыслями. Что касается Кантемир, то я много читал про неё в своей прошлой жизни, да и здесь, оказавшись в теле императора, уже кое-что успел понять. Она действительно была умнейшей женщиной. Возможно, ей не хватало той звериной, крестьянской хитрости, не было у неё за спиной такого мощного административного ресурса, каким обладала Екатерина в лице своего верного сообщника — всесильного Меншикова.

Марию просто закрывали. Изолировали, оттесняли в тень. И самой большой, фатальной её ошибкой было то, что она, будучи на сносях, отправилась следом за Петром в тяжелейший Каспийский поход. Пыль, удушливый зной, походные шатры, тряска… А потом…

А вот тут даже я, историк из будущего, не до конца понимал, что именно произошло потом. Крайне темная история. То ли она родила уже мёртвого мальчика, то ли ребенок пожил некоторое время, пока сама Мария в лихорадке отходила от тяжелейших родов, и умер именно в тот момент, когда мать наконец-то пошла на поправку. Ясно было одно: ей «помогли». И эта потеря сломала её позиции окончательно.

Да, конечно, неприятно было сейчас ощущать себя полным козлом. Но куда от этого деться? Для настоящего Петра Алексеевича она долгое время была всего лишь той самой молоденькой, экзотически красивой девочкой, которая изящно танцует, обладает гибким станом и оказалась весьма искусной в постели — хотя именно Пётр когда-то лишил её девственности.

Русский император воспринимал эту начитанную аристократку с кровью византийских правителей разве что чуточку выше обычных дворовых девок только потому, что с ней можно было перекинуться парой слов между подходами во время постельных игр. И уж точно эти разговоры были не о высокой культуре.

Если бы она только могла понять, насколько прежний Пётр Алексеевич был далек от изящной словесности и живописи! Ему всё это было забавно, не более. Куда больше его восторгала возможность привезти из просвещенной Голландии целую коллекцию заспиртованных младенцев-уродцев с двумя головами, чем стихи её брата. Впрочем, заспиртованных уродцев хватало и здесь, в России. Причем живых. И ходили они по коридорам этого самого дворца.

— Корней! — крикнул я хрипло. — Давай уже, приглашай этого Павлушу.

Я устало откинулся на высокую спинку кресла, чувствуя, как ноет поясница. Я терпеть не любил принимать государственные решения, опираясь на эмоции, но сейчас с кристальной ясностью понимал: я оставляю Марию Кантемир при себе исключительно поддавшись иррациональному, сердечному порыву. Пусть мой изворотливый мозг уже и нашел с десяток вполне рациональных оправданий для этого шага.

Двери распахнулись. На пороге возник генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский — «Око государево».

— Ну что, Павел Иванович, отошёл ты от своего пьянства? — сурово спросил я, сверля его тяжелым взглядом. — Давай работать. Многое обсудить потребно.

От автора:

СКИДКИ до 80 % на популярные серии об авиации:

«Авиатор» и «Афганский рубеж» https://author.today/post/832242

Это захватывающие истории о наших современниках-попаданцах в СССР. Книги об отважных лётчиках и суровых буднях войны, о лучших истребителях и незаменимых вертолетах. Адреналин, захватывающий сюжет и мощная матчасть!

Глава 15

Петербург.

7 февраля 1725 года

Ягужинский шагнул в кабинет, стянул треуголку и низко, виновато склонил голову.

— Как есть, ваше императорское величество… Отошёл от пьянства. И всепокорнейше вновь прошу: простите меня за слабость мою. Ну не мог я… не мог смотреть на то, как ты, государь мой любимый, в болях смертных корчишься, а эти коршуны уже над тобой летают, добычу делят…

— Ты… Сучье отродие! — вызверился я.

От вспыхнувшей ярости я даже приподнялся с кресла, нависая над столом. Боль в паху резанула каленым железом, но я не обратил на неё внимания.

— Видел этих коршунов! А чего тогда крылья-то им не подщипал⁈ Ты прокурор мой, в чьих руках закон и плаха, или девка малохольная, которая только по углам слёзы лить будет⁈

Ягужинский стоял передо мной как в воду опущенный. Это была уже наша третья встреча с того момента, как я очнулся. И теперь я видел, что сизая алкогольная одутловатость с его лица наконец-то ушла, мешки под глазами немного разгладились, взгляд стал осмысленным.

Ещё бы — мне пришлось приставить к нему личных гвардейцев, которые неусыпно, денно и нощно следили за тем, чтобы этот государственный деятель даже пальцем не смел притронуться к стакану.

Если бы я из истории не знал наверняка, что Ягужинский предан Петру до мозга костей, и что он, протрезвев, способен засучив рукава молча разгребать самые зловонные авгиевы конюшни империи — погнал бы такого деятеля взашей в тот же день.

Я медленно опустился обратно в кресло. Руки подрагивали. Потянувшись к графину, я плеснул себе в кубок густого, темно-бордового, словно кровь, клюквенного морса — кислого, но спасительного для моего измученного организма.

— Докладывай о ходе расследования, — бросил я, делая маленький, обжигающий кислотой глоток. — Но сперва скажи: как проявил себя генерал Матюшкин? Помог ли тебе? Был ли вообще полезен в деле? Говори без утайки, Павел. Мне нужно знать об этом человеке абсолютно всё.

Ягужинский подобрался. Хмельная вина слетела с него, уступив место холодной цепкости сыщика.

— Все были опрошены, государь, с пристрастием, но без дыбы, — доложил он ровным, сухим голосом. — Тех злодеев, которых порвали солдаты при покушении, местные не опознали. Ни в одном из окрестных домов их не привечали. Однако… люди мои вызнали, что заприметили их накануне на Миллионной улице. Причем крутились они там весьма неслучайно… Недалеко от торговища.

Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым и густым. Голштинский принц Карл Фридрих. Жених моей старшей дочери, Анны Петровны. Он жил там. И он был в списке тех, кому выгодна была моя смерть.

Политика только что обнажила свои самые грязные, кровавые клыки, и следы вели в сердце моей собственной семьи.

Ягужинский замер, впившись в меня напряженным, цепким взглядом. Он изучал мою реакцию, ловил малейшее движение мускулов на лице. Я же молчал, превратившись в каменное изваяние, не являя миру ни единой эмоции.

Мой мозг, привыкший в прошлой жизни анализировать исторические процессы, сейчас работал с холодной точностью. Из более чем десяти явных выгодополучателей от моей внезапной смерти, место нашлось и для голштинского герцога Карл Фридрих, а вернее — для его первый министр Бассевич, который также находился сейчас в Петербурге в ожидании свадьбы, были где-то в самом конце списка. Но они там были. И сбрасывать их со счетов было бы