Ревизия - Денис Старый

Я чуть было не сказал ей то, что действительно хотел сказать. Это было удивительно и пугающе одновременно: на тяжелое, глухое чувство вины Петра Алексеевича вдруг наложилась моя собственная, личная симпатия, которую вызывала эта женщина.

Я уже успел насмотреться на местных придворных дам — пустых, легких, хихикающих кукол. Пальцем помани — сделают то, о чём даже Бутурлин, этот извращуга, постеснялся бы написать в своих скабрезных записках. Хотя моя фантазия пока даже не смогла придумать, что именно это могло бы быть. Мария на их фоне была живой, настоящей, мыслящей.

— Елизавета… Вот же мелкая пакостница, — вдруг произнес я, отвлекаясь от Марии. В моем голосе смешалась небольшая толика злобы и искреннее, невольное восхищение.

Дошел до меня весь масштаб интриги. Ведь на самом деле получалось, что это Лиза дала ей победить! Елизавета была тем самым жюри в литературном состязании, она выбирала победителя. И она хладнокровно, осознанно отдала победу откровенно крамольному, антигосударственному тексту Марии. Тексту, за который, по всем законам, людей следовало немедленно тащить на плаху.

— Хотела подставить меня? — догадалась и Мария.

— Скорее меня подразнить.

— Короли дразнятся, а подданные кровью умываются.

— Будет тебе! Еще словно крамольное — в Сибирь! Поняла? — прикрикнул я.

— Простите… да, я… не права, — повинилась Мария.

И казалось, что сделала это искренне.

Я вновь посмотрел на неровные строчки, вглядываясь в изгибы чернил, тускло поблескивающих в неровном свете дворцовых свечей. И чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: это не её слог.

— А написал это, наверняка, Антиох Кантемир, — глухо произнес я, нарушая тяжелую тишину кабинета. — Твой родной брат. Тот самый, что уже сейчас считается при дворе весьма неплохим поэтом.

Я взял лист со стола. Бумага сухо хрустнула в моих пальцах, словно ломаясь под тяжестью написанного. — «Горгонами окружен он, одна лежит безвылазно в темнице, другая же сидит на нём…» — я прочитал эти строки вслух, медленно, смакуя каждое крамольное слово.

Одна жена в монастыре, та горгона, что сидит на мне — Катька. И ведь не поспоришь, на самом-то деле.

Слова повисли в спертом воздухе кабинета. За одно только это четверостишие стоило бы пустить весь гордый род Кантемиров по миру. Забрать всё их имущество до последней нитки, выжечь имя из списков знати, да и казнить обоих, не особо утруждая себя долгими размышлениями. Это была чистая, неприкрытая государственная измена, упакованная в изящную рифму.

Мария, до этого державшая спину неестественно ровно, вдруг надломилась. Гордая византийская осанка рухнула. Она опустила голову, и густые черные тени легли на её прекрасное лицо.

— Пётр Алексеевич… не казните только брата моего, — произнесла она обреченным, глухим тоном, в котором больше не было ни вызова, ни стали. Только голый человеческий страх за родную кровь.

— Да тут если казнить твоего брата, — усмехнулся я одними губами, — так и Елизавету, дочь мою, тоже нужно тащить на плаху вместе с вами. Это же она, мерзавка, допустила, чтобы подобные вирши вообще были приняты к состязанию…

Я тяжело оперся ладонями о столешницу и встал. Мой взгляд невольно метнулся к трости, прислоненной к краю стола. Но я её не взял. Внутри меня вдруг вскипело какое-то совершенно подростковое, иррациональное чувство — дикое желание казаться сильнее, чем я есть. Я точно не хотел быть в глазах этой красивой женщины жалкой развалиной, калекой, цепляющимся за палку. Сцепив зубы, чтобы скрыть боль, я шагнул к ней.

Подошел вплотную. От Марии пахло чем-то неуловимо тонким — воском, розовым маслом и холодным страхом. Я медленно поднял руки, обнял её за вздрагивающие плечи, притянул к себе и, наклонившись, поцеловал в изгиб длинной белой шеи.

Кожа под моими губами горела. Я почувствовал, как бешено, рваными толчками колотится её пульс на сонной артерии. Грудь Марии вздымалась так высоко и часто, что я всерьез испугался, как бы молодую женщину прямо здесь не хватил инфаркт. Но этот внезапный порыв было уже не остановить.

— Значит так, — жестко, прямо в ухо выдохнул я, не разжимая объятий. — Будешь при мне. Не женой. И не любовницей. Узнать тебя хочу. Необычная ты… другая. Ни на кого здесь не похожая.

Она замерла, словно пойманная в силок птица. Медленно повернула голову, заглядывая мне в глаза с отчаянным непониманием.

— Разве же… ваше величество… Разве же за то время вы меня не узнали?

— За то время, — я отстранился, глядя на неё тяжело и прямо, обрубая все иллюзии, — у нас были разговоры только между тем, как я тебя пользовал. А это, согласись, несколько иное. Жить будешь во дворце. Но на семейные трапезы являться не смей. Ты мне не семья. Я просто хочу к тебе присмотреться. Хочу иметь с тобой совет в некоторых вопросах.

Я замолчал. Слова иссякли. Я сделал шаг назад и пренебрежительно, почти грубо махнул рукой в сторону тяжелых дубовых дверей, указывая, что аудиенция закончена.

Она ушла, оставив после себя шлейф растерянности и звенящую пустоту. А я тяжело опустился обратно в кресло. В моей, теперь уже двойной жизни, было крайне мало моментов, о которых я мог бы сказать, что в них я растерялся, поплыл по течению и повел себя нерационально. А может, даже и откровенно глупо. И вот, по всей видимости, в копилку добавился еще один такой эпизод.

Ведь я вообще не должен был обращать на эту женщину ни малейшего внимания. У меня нет ни фавориток, ни невест. У меня есть единственная жена, которой я не имею права изменять и которую обязан любить всем своим сердцем до последнего вздоха — и это Россия. Какая, к черту, личная жизнь?

Тем более… думать о женщинах? Чем мне о них думать?

Мой взгляд мрачно опустился вниз. Только вчера лекари в очередной раз измывались над моим телом: переставили трубку катетера. Заменили её, пустив теперь не напрямую в мочевой пузырь через прокол, а варварски протащив через то самое непосредственное место. Моё многострадальное мужское естество превратилось в источник постоянной, выматывающей агонии.

И к этому добавилась еще одна, поистине издевательская проблема. По утрам, стоило мне спросонья только подумать о женщинах, как здоровая мужская природа брала свое — начиналась определенная реакция. И тут бы старику порадоваться, что порох еще есть! Но с этой реакцией приходила такая ослепительная, разрывающая плоть боль, что темнело в глазах.

Приходило унизительное понимание: как бы мне ни хотелось, вступать в самый древний вид единоборства между мужчиной и женщиной я сейчас физически не могу. И от этого бессилия, от бунтующей, но запертой в искалеченном теле