Ревизия - Денис Старый

Глава 13

Петербург. Зимний дворец

6 февраля 1725 года

Геннин поднялся. Его взгляд, ещё минуту назад уверенный, теперь метался, не находя точки опоры. Он наверняка понимал, что я знаю о сложностях работы его заводов. И Пётр Великий знал об этом, да все при дворе об этом знали, ибо утаить шило в мешке никак не получалось.

В целом, последние два года, может даже немного больше, страна стала чуть ли не разваливаться. Петр то ездил на Каспий, на войну, то болел. Этот же приступ, который свел его в могилу, был не первым. Также подолгу лежал в кровати, мучился. А система выстроилась таким образом, что многое, даже какой-то отдельно взятый мост — все было завязано на императоре.

Так что государство начало расшатываться еще до того момента, как умер Петр Великий, и началась эпоха дворцовых переворотов. Не было времени и возможности отследить и проблему со Сестрорецкими заводами.

— Три месяца, ваше императорское величество, могут работать заводы в полную силу, — растерявшись и, возможно от этого, на ломаном русском с сильным немецким акцентом, выдавил талантливый, но сейчас напуганный инженер и организатор.

— Врёшь, скотина! — выкрикнул я.

Слова вырвались у меня так быстро и яростно, что я даже не успел поставить свой внутренний блокиратор — ту самую привычку из будущего, что должна была сдерживать подобные всплески гнева. Но здесь, сейчас, это было невозможно.

Он врал. Врал в лицо. И я, и мой реципиент, Пётр, были абсолютно уверены в одном: как сказал бы один чиновник из будущего, «ошибаться можно, врать — нельзя». А ложь, которую не признают, а продолжают усугублять, — это хуже любой лживой ошибки.

Геннин побледнел так, что его лицо стало цвета сырой глины. Остальные замерли, вжавшись в спинки стульев. Может и нужно было прикрикнуть, чтобы народ проникся нужной мне атмосферой.

— На Сестрорецких заводах поставлены водяные колёса, — продолжил я, и каждый мой звук падал, как удар молота по наковальне. — И на их приводе заводы работают от силы только полтора месяца в году. Потом паводок заканчивается, вода уходит, и нужно уже рвать жилы с рабочих, чтобы они мускульной силой своей приводили все станки в рабочее состояние. Отсюда — много людей загублено, ибо подобный труд невыносим для человека. Отсюда — меньше товара, он дороже становится, качество хуже. А еще отчего, скажи мне, у тебя на Сестрорецких заводах не стоят станки Батищева?

Я накидывался на него, как сокол на добычу, не давая опомниться. Батищев, услышав своё имя, вздрогнул и исподлобья посмотрел на немца. Ему в таком обществе вовсе было некомфортно находиться.

— Да, если на любом заводе, который сейчас производит нужное для страны оружие или, что гораздо реже, другие вещи не для армии, то везде можно заметить огромное число нарушений и уход от того, каким должен быть этот самый завод, какие технологии на нём повинны быть пользованы. Чаще используется токмо мускульная сила рабочего. Отсюда — если бывший крепостной крестьянин работает на чёрной работе у того же самого Демидова, то он в лучшем случае проживёт лет пятнадцать после того, как попадёт на завод. На других заводах — и того меньше. Поэтому демидовские считаются ещё добрыми, людскими. — Я бросил взгляд на Акинфия Никитича Демидова, который нервно сглотнул. — А ведь так не должно быть. Совсем не должно.

Я сделал паузу, давая этим словам, этим страшным, неприкрытым цифрам, осесть в сознании собравшихся. Я видел, как в глазах Нартова вспыхивает понимание и интерес, как Ганнибал хмурится, оценивая масштаб проблемы с военной точки зрения, как Демидов старается не встречаться со мной взглядом.

— Вы думаете, я собрал вас здесь, чтобы упрекнуть? Нет. Я собрал вас, потому что вижу, что дела наши, словно хворая кобыла. Подлечить бы, да изнову на ней пахать. Хворь пожирает людей, как дрова в печи сгорают русские люди, и выдаётся на-гора меньше, чем могло бы. И вы — не чиновники, вы — умники, ученые. Люди, которые могут видеть и делать. Так вот. В этих папках не отчёты. Там — вопросы. И первые из них: как заставить заводы работать не полтора месяца в году, а все двенадцать? Как заменить силу человеческих потуг силой воды, пара, ветра? Как сделать так, чтобы человек у станка не был смертником, а был умельцем, который живёт долго и счастливо, потому что его труд — не каторга, а ремесло?

Я обвёл их всех тяжёлым взглядом. Молчат… А вот мне есть еще многое, что им сказать.

— Геннин соврал. За это будет спрос. Но вопрос — не в наказании. Вопрос в том, чтобы такого вранья больше не было. Потому что враньё — это гниль. А мы будем строить не из гнилого дерева. Мы будем строить из стали. Начинайте читать бумаги, что у каждого на столе. А я пока оставлю вас. Обсудите. Поспорьте. А когда будете готовы, мы поговорим снова. Но в следующий раз я хочу услышать не оправдания, а мысли, как наладить. Понятно? И… правду.

На последних словах я пристально посмотрел на Демидова. У него есть шанс признаться.

В кабинете воцарилась тишина, теперь уже иного качества — напряжённая, рабочая, мыслительная. Я тяжело поднялся, взял трость и, не оглядываясь, засобирался было оставить их, их наедине с папками, с вопросами и с непривычной, дарованной им мною свободой — свободой думать.

Свободой? Все мы не свободны, даже я закован в кандалы, снять которые уже невмочно. Взялся за гуж, не говори, что не дюж, работай.

— Далее, — продолжил я, не давая никому опомниться, — почему Сестрорецкие заводы подмывает и часто случается потоп? Отчего добрые, крепкие дамбы не поставили? Или ставили, но как всегда — на авось, лишь бы отчитаться?

Безусловно, все эти проблемы нужно было обсуждать, и более того — немедленно назначать комиссию, чтобы они решались быстро и на корню. Вот для этого я и собрал этих людей. Хотя, честно говоря, здесь ещё можно было привлечь и Миниха, но с ним — свои сложности.

Ах, если бы можно было всех толковых инженеров клонировать и размножить почкованием, я бы это сделал не задумываясь. Вот таких, как Нартов, Батищев, да и Геннин — пусть он и налгал, но голова у него светлая, — таких бы России по тысяче человек. Вот тогда можно было бы думать о настоящем, молниеносном рывке вперёд.

Я сделал паузу, показав жестом на Геннина, что теперь жду объяснений. Не оправданий, а именно объяснений. Немец стоял, опустив