Ревизия - Денис Старый

Лиза вскинула голову. Листы в её руках задрожали.

— Батюшка! Да то неправда! — вскрикнула она, и на глаза немедленно навернулись крупные, блестящие слезы. — Разве смогла бы я, царственных кровей…

— Молчи, Лиза! — рявкнул я, с грохотом ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница.

Она осеклась, испуганно вжав голову в плечи.

Я подался вперед, нависая над столом, и заговорил тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.

— Молчи. И волю мою принимай. Если вздумаешь сопротивляться моему решению, если начнешь интриги за моей спиной плести — пойдешь в монастырь. Прямо завтра, али в любой иной день. А вот это, — я ткнул пальцем в исписанные листы, — случайно, совершенно случайно, расползется по всему двору. Да, это будет позор. Да, грязь падет и на мою седую голову. Но я выкручусь, Лиза! Я — император. А вот ты сгниешь в келье под тяжестью такого позора, от которого не отмыться до конца дней.

Я сделал паузу, глядя прямо в её расширенные от ужаса глаза.

— Так скажи мне сейчас, глядя в глаза: будешь ли ты и дальше бегать по углам и жаловаться своим подружкам, что злой отец отдает тебя замуж за безродного? Выбирай, Елизавета. Тихая семейная жизнь по моей воле — или слава дешевой шлюхи, которая невинность свою уберегла, а всё остальное распродала за бесценок стареющему хлыщу⁈

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплым, прерывистым дыханием дочери.

Тишина в кабинете сгустилась до такой степени, что, казалось, ее можно было резать ножом. Лиза стояла, опустив голову, но я чувствовал, как внутри нее кипит упрямая, дикая энергия.

Я ведь всё знал. Знал, как она отреагировала, прознав мои планы выдать её за Морица Саксонского. Для нее, блистательной цесаревны, этот бастард польского короля Августа Сильного казался сейчас лишь безродным выскочкой, искателем фортуны, недостойным целовать подол её платья.

И действовать моя юная интриганка начала дерзко, с пугающей хваткой. Не скажешь, что женщины в этом времени забиты и бесправны — Лиза показала такие зубы, что впору было восхититься. Если бы это не грозило разрушить мои дипломатические комбинации.

Во-первых, еще вчера я узнал, что мой личный курьер с важнейшим письмом во Францию был перехвачен. Лиза пустила в ход свои связи — и мне даже думать не хотелось, как именно пятнадцатилетняя, пусть и дьявольски красивая девчонка, эти связи нарабатывала среди гвардейцев. Моего вестового просто остановили на заставе. Якобы для «проверки подорожных и бумаг с императорской печатью на подлинность».

Хвала небесам, Антон Мануилович Девиер, ныне исполняющий обязанности главы Тайной канцелярии, сработал как идеально смазанный часовой механизм. Жестко, быстро и показательно. Все замешанные в этой авантюре гвардейцы и их офицеры уже к вечеру потели в подвалах, давая показания. А к утру — лишились чинов и в составе сводного батальона готовы были шагать на Дальний Восток, под тяжелую руку Меншикова, усиливать русское присутствие в регионе.

Но на этом дочь не остановилась. Она принялась осаждать моих вельмож. Подговаривала чиновников, чтобы те, падая мне в ноги, умоляли «не совершать великой глупости». Лиза дошла до того, что заявила о готовности переиграть династические расклады: она, так и быть, согласна пожертвовать собой и выйти замуж за голштинского герцога вместо старшей сестры Анны! Как будто мне были интересны эти её девичьи рокировки, когда брачный договор по старшей дочери уже фактически лежал на столе.

Удивительно, но эта пигалица сумела пронять даже осторожного Бестужева. Тот явился ко мне, мялся, потел, подбирал слова… Он, конечно, проявил должную скромность, но сам факт! Мои высшие сановники, вместо того чтобы ковать империю, тратили время на утешение капризной принцессы!

Именно поэтому я и приволок её сейчас в кабинет. Мне нужно было раз и навсегда обломать эти интриги, пока она не накликала беду на головы тех немногих толковых людей, что помогали мне тянуть воз государственного управления. Я не хотел казнить или ссылать нужных мне министров только потому, что они не смогли отказать в слезной просьбе царской дочери.

Я тяжело вздохнул, разгоняя воспоминания, и вперил в Елизавету тяжелый взгляд.

Она вдруг подняла лицо. В её огромных глазах блестел уже не страх, а затаенная, чисто женская надежда. Тонкие пальцы нервно теребили кружево на манжете.

— Он… он хоть красив, батюшка? — голос Лизы дрогнул, выдав её с головой. Вся её политическая игра в этот миг разбилась о простой девичий интерес.

— Это не имеет значения, — отрезал я, словно ударив хлыстом.

Внутри меня закипало глухое раздражение. Почему она вдруг возомнила себя неприкасаемой богиней? С чего такая спесь? Лиза кричит о своей «царственной крови», называя Морица безродным. Но ведь по сути — в венах Морица течет королевская кровь польского монарха, пусть он и бастард.

А сама Елизавета? Она забыла, что рождена во грехе, вне законного брака? Что лишь годы спустя мы с её матушкой Екатериной, чье собственное происхождение покрыто густым мраком, обвенчались, узаконив детей. Лицемерие чистой воды.

Я медленно поднялся из кресла, опираясь руками о столешницу, и навис над дочерью, чеканя каждое слово:

— Слушай меня внимательно, Лиза. Мне, и всей России, до одури нужен этот человек. Ты считаешь его голодранцем? Глупая девчонка. Он станет великим полководцем. Непревзойденным генералом, чье имя заставит трепетать Европу. Слава о нем будет греметь в веках, уж я об этом позабочусь. У него будет всё: и богатство, и власть, и титулы. И у тебя всё это будет.

Я обошел стол и встал вплотную к ней. Она замерла, почти перестав дышать.

— Но, — я понизил голос до зловещего шепота, — если ты мне не подыграешь… Если ты не включишь все свои чары, не сведешь его с ума так, чтобы он прирос к русской земле и шагу не захотел ступить из Петербурга, только лишь по моей воле… Узнаешь, что мое отеческое благоволение — ничто по сравнению с моим гневом. Ты поняла меня?

Она судорожно сглотнула и, побледнев, обреченно кивнула.

* * *

Спустя несколько часов дворцовая столовая сияла сотнями свечей, отражающихся в начищенном серебре. Обед давали роскошный — такой, какого в этой эпохе, да и в этих стенах, еще точно никто не видывал и не пробовал.

Я сидел во главе длинного стола, цедя сквозь зубы пресный, постный отвар. Мою суровую лечебную диету никто не отменял, и желудок тоскливо сводило от витавших в воздухе