Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский

К вечеру голова гудела так, будто я сам был тем самым паровозом, застрявшим в снегах Сибири. Чувствуя острую необходимость в какой-то физической разрядке, я отправился в компании Кузьмы в Царское село проведать Менелика с Картером.

А после быстрой инспекции спустился в подвалы Александровского дворца. Там, по особому распоряжению, был оборудован первый в России боулинг — «кегельбан на американский манер». Николай его уже успел опробовать, остался доволен.

Помещение было длинным, с низкими сводчатыми потолками, дорожки оказались выложены из отборного клена, идеально отшлифованы. Специально обученные люди из лакеев дворца — «пинбои», молчаливые и быстрые, — юрко сновали в конце дорожек, расставляя тяжелые деревянные кегли после каждого броска. Вдоль стен стояли дубовые скамьи с кожаными подушками и небольшие столики для прохладительных напитков.

Сегодня моими партнерами по игре были Калеб и Кузьма. Эфиоп, облаченный в простой, но ладно скроенный европейский костюм, растерял всю свою экзотику, давно обвыкся к дворцу. Даже уже покрикивал властно на слуг на русском. Он уже играл с царем в боулинг, все, что мне оставалось — показать Кузьме как бросать шар и мы начали.

Первый тур выиграл Калеб, второй тоже он. Потом я приноровился, начали получаться «страйки».

— Ты выглядишь так, будто хочешь убить эти кегли, а не сбить их, Итон, — заметил Менелик, взвешивая в руке черный блестящий шар. Его голос звучал глухо под низкими сводами.

— Почти угадал, — согласился я, понизил голос. — Послушай, Менелик, я в Вене предпринял ряд шагов к тому, чтобы досрочно закрыть твой контракт. Скорее всего в мае ты уже сможешь вернуться домой.

Уже в Питере меня нагнала телеграмма от Фрейда. Психиатр согласился на мое предложение и скоро у царской семьи должен был появиться новый фаворит.

Глава 12

Гул на стапелях Балтийского завода стоял такой, что закладывало уши. Это не был просто шум стройки — это был рев зарождающейся мощи, металлическое дыхание империи, решившей вернуть себе океан. Огромный остов будущего ромбического линкора, окутанный лесами, возвышался над трибуной, как хребет доисторического левиафана. В воздухе пахло мазутом, каленой сталью и той специфической невской сыростью, которая пробирает до костей даже в погожий день.

Атмосфера была торжественной и одновременно напряженной. Тысячи рабочих в замасленных кепках сгрудились у подножия стапеля, их лица, исчерченные морщинами и копотью, казались высеченными из того же металла, что и шпангоуты корабля. На трибуне — цвет флота и чиновничества. Золотое шитье адмиральских мундиров слепило глаза под вспышками магниевых ламп репортеров. Журналисты из «Нового времени» и «Петербургского листка» суетились, устанавливая свои громоздкие камеры, стараясь поймать в кадр морского министра, адмирала Чихачева и, разумеется, меня. Я уже перед началом митинга дал небольшие комментарии в статьи утренних газет, теперь меня ждало еще интервью с либеральной «Россией», чьи тиражи росли прямо на глазах.

Адмирал Чихачев заканчивал свою речь. Его голос, привыкший перекрывать шторм, гремел над толпой:

— … и посему сей корабль станет не просто щитом морских рубежей наших, но символом единения технической мысли и державной воли! Мы обязаны этим триумфом неустанному попечению Его Императорского Величества и, бесспорно, деятельной поддержке графа ди Сан-Альмо, который пожертвовал значительные суммы на строительство этого стального гиганта!

Я привычно кивнул, готовясь к дежурным аплодисментам, но Чихачев вдруг не сошел с трибуны. Он выдержал паузу, поднял руку, призывая к тишине.

— Однако, господа, одних линкоров мало. Стране нужны люди, способные ее защитить не только в морском бою, но и в залах законодательных! Грядут выборы в Сенат, первые в нашей истории. И я, как старый моряк, скажу вам прямо: на капитанский мостик империи должны встать те, кто знает цену делу. Прошу вас оказать полное доверие графу ди Сан-Альмо! Без него не было бы ни этого линкора в его нынешнем блеске, ни новых заказов для нашего флота!

По толпе пронесся гул. Это было неожиданно — прямолинейная агитация в разгаре официальной церемонии. Я почувствовал на себе взгляды директоров завода: их лица вытянулись. Чихачев явно пошел ва-банк, не согласовав эту эскападу ни с министерством, ни с заводским начальством. Впрочем, три дня назад на Волковском поле уже случилось нечто подобное.

Тогда, при закладке первого камня главного цеха авиазавода, Кованько тоже не удержался. Он сорвал голос, призывая военных и профессуру со студентами голосовать за «людей прогресса». И речь выдал примерно такую же. Мол, мы стоим возле истоков новой отрасли промышленности и технологий. Кто как не граф, который и сам совершил первый полет, может нам помочь в новом правительстве? Все на выборы, все голосуем за графа. Административный ресурс во всей ее красе. Призвали голосовать за меня на своих предприятиях также Второв с Поляковым. Новые заводы еще, купленные у немцев,бельгийцев и французов еще не начали поступать в Россию, но и тех, где владельцами были мои партнеры — было предостаточно.

Но если митинг на аэродроме был наполнен энтузиазмом первооткрывателей, то последовавшая за ним встреча со студентами Авиационного института оставила неприятный привкус.

Николай Егорович Жуковский умолял меня зайти к ребятам. «Они — наше будущее, граф! Им нужно услышать вас!»

Лучше бы они меня не слышали. Та встреча в аудитории прикладной физики превратилась в судилище. Студенты, в поношенных тужурках, лихо заломленных фуражках, не интересовались ни подъемным силом крыла, ни аэродинамикой. Они дышали леворадикальными идеями, как эфиром.

— Манифест первого февраля — это лишь полумера, Ваше Сиятельство! — выкрикнул тогда один из них, субтильный юноша с копной нечесаных волос. — Вы дали нам Сенат, но это лишь первый шаг к крушению дряхлой монархии! Россия должна стать президентской республикой, как Франция! Самодержавие — это тормоз, который мы скоро сорвем с петель истории!

Ему вторили:

— Требуем передать кабинетные земли в пользование крестьян!

— Даешь отмену выкупных платежей!

Жуковский пытался модерировать это общение в стиле лозунгов, вставлял робкие замечания о науке и прогрессе, но его голос тонул в едких замечаниях о «тирании» и «народном представительстве». Я же старался сохранять ледяное спокойствие. Объяснял, что британская корона прекрасно уживается с прогрессом, что конституционная монархия — это стабильный каркас, позволяющий государству не рассыпаться при первой же тряске.

Но я видел — они не слушали. Россия 1899 года продолжала казаться мне огромным, перегретым котлом с наглухо привинченной крышкой, которая уже начала подпрыгивать под давлением пара. С выборным