Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский

Но здесь, на Балтийском заводе, передо мной стояли не теоретики из аудиторий, а практики. Люди, с копотью на руках, обветренными лицами… С ними можно и нужно по-другому.

Я поднялся на трибуну. Тишина наступила мгновенно — только где-то на Неве гуднул буксир.

— Братья! — мой голос разнесся над стапелями, усиленный мощной акустикой цеха. — Адмирал говорил о пушках и броне. Но я хочу сказать о вас. Сила России не в стальных листах, а в тех, кто их клепает. Мы строим новый мир, но этот мир не должен стоять на костях рабочих! Я иду в Сенат не ради власти, а ради дела. И я обещаю вам: моим первым законопроектом, который я внесу — станет реформа рабочего труда!

Я увидел, как шеренга директоров во главе с владельцем завода, бароном Гинцбургом, синхронно подалась вперед. В их глазах застыл немой вопрос: «Ты что несешь, граф⁈»

— Мы установим минимальный размер почасовой оплаты! — продолжал я, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Каждый из вас будет иметь обязательную медицинскую страховку за счет предприятия! И я добьюсь введения обязательного оплачиваемого отпуска для каждого мастерового и рабочего России! Мы запретим детский труд и дадим женщинам отпуск по беременности и родам!

Наступила секундная, звенящая пауза. А потом раздались аплодисменты. Они были не громовыми — рабочие словно не верили своим ушам. Это были «бедные», неуверенные хлопки людей, которые слишком часто слышали обещания и слишком редко видели их исполнение.

Я бросил взгляд на Гинцбурга и его клику. О, эти лица стоило видеть! Смесь недовольства и недоумения. Эти господа только что поняли, что я для них опаснее любого революционера со студенческой скамьи. Те хотели разрушить строй, а я предлагал залезть в их карманы ради спасения этого самого строя.

Я уже знал, кто станет моим главным оппонентом. Крупный промышленник, «ситцевый король» и владелец чугунолитейных заводов Савва Иванович Мамонтов-младший (племянник того самого Саввы) или, что вероятнее, Николай Августович фон Мекк. Как выяснил Картер, они планируются объединится под знаменами «Союза промышленного развития». К ним примкнет и энергичный Павел Рябушинский. Эти люди не пожалеют золота на предвыборную агитацию, на покупку газетных полос и создание образа «графа-фантазера», который хочет разорить отечественную промышленность ради несбыточных утопий.

Я спустился с трибуны под аккомпанемент вспышек фотокамер. Завтра все газеты Петербурга выйдут с заголовками о моем нынешнем выступлении.

— Вы только что объявили войну всему капиталу империи, граф, — тихо сказал мне Чихачев, когда мы шли к каретам.

— Нет, адмирал, — я посмотрел на серые волны Невы. — Я только что попытался купить для империи еще несколько лет спокойствия. Если перехватить повестку у левых, то Сенат сможет стать по-настоящему представительным, отвечать запросам общества. Вы же не можете не замечать бедственного положения рабочих и крестьян!

— Они нанесут удар по вашему банку!

— Это будет затруднительно. Он пока частный, акции не обращаются на бирже. Значительных займов у меня тоже нет.

— Зато есть консорциум Новая Россия! Сколько предприятий вы купили в Европе? Пять? Шесть?

— Ну считайте — начал загибать я пальцы — Оптический завод у Цейсов. Фабрику взрывателей у бельгийского Сольвея. Химическое предприятие у Дюпон. Телеграфный завод у Сименс.

— А чем все закончилось с Максимом?

— Его визит пока отложен — идут сложные переговоры с Англичанами. Торгуемся

Я тяжело вздохнул. Пулеметы были нужны как воздух. А еще несколько патронных заводов к нему. Но покупка военного производства всегда сложная задача. Туляки уже были у меня, предоставили свои расчеты. В принципе производство пулеметов можно было запустить и без Максима. И тут уже была большая политика — кинуть англичан или все-таки попытаться договориться?

* * *

Предвыборный митинг перед зданием школы землемеров уже практически закончился — выступил я, Плевако, на трибуну взобрался градоначальник Санкт-Петербурга. Генерал-губернатор Николай Петрович Трубецкой говорил сложно, путаясь в цифрах — все-таки не мальчик уже, 72 годика! Я уже пожалел, что позвал его, но поддержка местных властей тоже была важна.

Внезапно в боковом проходе появился высокий старик. Он шел неспешно, опираясь на суковатую палку, одетый в простую серую блузу, подпоясанную ремнем, и высокие сапоги. Но это не была смиренная походка крестьянина. За ним следовала внушительная свита: какие-то дамы в строгих платьях, двое молодых ребят. Но центром этой системы, ее солнцем, был он. Седая борода, густые брови, из-под которых смотрели глаза, видевшие, казалось, само сотворение мира.

Я узнал визитера. Лев Николаевич Толстой! Собственной персоной. В Петербурге. На моем митинге.

Я спустился к самому подножию трибуны, жестом велев Кузьме с работниками штаба не мешать. Охрана оттеснила учеников, мы пожали с Толстым руки. Глыба. Матерый человечище — иная мысль в голову просто не шла. От него исходила такая плотная, почти физическая энергия авторитета, что мой графский титул и все ордена на мгновение показались театральной бутафорией.

— Лев Николаевич, — я склонил голову в знак искреннего почтения. — Какими судьбами в наших болотах? Предвыборная поездка? Вам-то, полагаю, трибуны не нужны. Думаю, жители тульской губернии уже, считай, вас избрали в Сенат.

Толстой остановился, оперся на палку обеими руками и посмотрел на меня с легким прищуром. В углу его рта затаилась едва заметная, горькая усмешка.

— Шутите, граф, всё шутите. Не хотел я в этот ваш Сенат, ох не хотел. Работу заканчиваю, роман «Воскресенье»… Душа требует тишины и ясности, а не этих политических плясок. Но Софья Андреевна настояла. Сказала: «Лев, если ты там не будешь, они опять всё вывернут по-чиновничьи, без правды». Вот и решился.

Он тяжело вздохнул, оглядывая притихший зал.

— Приехал в Петербург за правдой, да только двери здесь туго открываются. Хотел узнать, можно ли с нашего брата писателя цензурную удавку снять? Не хочу я «Воскресенье» за границей печатать, не для англичан или французов оно писано — для нас, для русских.

— И что же? Не сложилось с цензорами:

— Требуют показать поперву роман то! Я к премьеру попытался записаться на прием. Ан нет, Сергей Юльевич оказался «чрезвычайно занят». Государственные дела, дескать, дебет с кредитом не сходятся. Не принял.

Вот же хитрован Витте! Знает уже небось, что тут хорошая такая мина зарыта. В «Воскресенье» Толстой нехило так прикладывает власть и православную церковь. Не одобришь? Поссоришься со всей либеральной общественностью. Что чревато перед выборами. Одобришь?