Путь Строителя 7 - Алексей Ковтунов

А Стуг и рад был постоять в цепочке, принимать кирпич из одних рук и передавать в другие. Тяжелые они, заразы, особенно когда их много, но когда рядом десяток мужиков делают то же самое, как-то и не замечаешь.

Впрочем, жизнь у Стуга и до этой ночи складывалась неплохо. Не шикарно, нет, шикарно тут никто не живет, разве что староста, да и то потому, что староста. Но и не впроголодь, чего уж. Огород есть, козы есть, чеснок каждый год родит так, что хватает и себе, и на продажу. Связки вяленого чеснока уходили в город через перекупщика, и за них платили пусть немного, но стабильно. А земля тут благодатная, живая, рядом с лесом всегда так, и потому можно не бояться неурожая, всегда что-то да вырастет.

Но чеснок ладно, ведь главным подспорьем всегда был лес. Деревня ведь с самого основания кормилась его дарами, и Стуг не был исключением. Травы, ягоды, грибы, корни всякие, которые в городе стоят приличных денег, потому что городские сами в лес ходить не приучены, а лечиться хотят. За хорошую корзину сушеных грибов давали столько серебра, что хватало на месяц, а если повезет набрести на редкость вроде рыжецвета или черного корня, так и на два. Не все в деревне выглядело ухоженным, заборы покосились, крыши подлатаны через раз, но у тех, кто не ленился ходить в лес, в кошельке всегда водилась монета, и жили они по меркам королевства вполне достойно.

Только вот с каждым годом ходить становилось все труднее. Не потому что лес обеднел или тропы заросли, а потому что спина. Спина решила, что после сорока пяти лет исправной службы ей полагается отпуск. Бессрочный, без сохранения содержания и без возможности обжалования.

Стуг поморщился от воспоминания, которое всплыло само собой, хотя он и не звал.

Было дело, нашел поляну с грибами, да не простыми, а каменными. Растут такие только на старых пнях и встречаются раз в несколько сезонов, а стоят столько, что за корзину можно целую козу купить, и не самую паршивую. Корзина наполнилась быстро, а грибы не кончались, росли один на другом, шляпка к шляпке, словно кто-то нарочно посадил.

Корзина полная, а грибы все равно остались. И ведь не бросишь, зная, что каждый гриб это медная монета, а то и серебряная. Снял рубаху, завязал рукава, набил до отказа. Грибы все равно не кончились. Снял штаны, завязал штанины, набил и их. Стоял на поляне в одних подштанниках и смотрел на заросли, которые и не думали заканчиваться.

Ну а дальше и подштанники пришлось задействовать, потому что каменный гриб есть каменный гриб, и совесть не позволяет уйти от такого богатства одетым. Жена бы не поняла, да и сам бы себе не простил.

Допер все до дома, каждый шаг отдавался в пояснице, как удар молотком по наковальне. Но допер, сложил в сенях, пересчитал и даже порадовался, прикинув выручку, а на следующее утро не смог встать с кровати. Ноги вроде шевелятся, руки тоже, а поясница решила, что хватит, нагулялся. Жена ходила вокруг, охала, прикладывала какие-то примочки, поила отваром, но толку от этого было чуть больше, чем от разговоров с забором.

Несколько недель Стуг передвигался, согнувшись так, что мог разглядывать собственные сапоги в мельчайших деталях, не наклоняя головы. Ноги переставлялись маленькими шажками, каждый поворот корпуса отзывался болью, и весь этот период жизни он запомнил в основном по виду земли под ногами, потому что смотреть вверх не получалось.

Потом боли утихли, но не до конца. Так и остались, притаились где-то между ребрами и задницей, и напоминали о себе каждое утро, каждый подъем с кровати и каждый раз, когда приходилось наклониться. Ну а что, возраст берет свое. Полностью уже ничего не проходит, это Стуг усвоил давно, организм не молодеет, и ждать от него подвигов глупо.

Но теперь жизнь поменялась вообще основательно, зверье обнаглело, лес стал опасен настолько, что жена при одном упоминании о походе за грибами начинала багроветь и хвататься за скалку.

Да и староста запретил выходить за частокол без нужды, а стражники следили за этим со всей серьезностью. Так что собирательство пришлось отложить до лучших времен, а вместо него появилась стройка.

Каждый день на укрепления, на частокол, на ров, на башни. Тяжести таскай, бревна ворочай, землю копай.

Зато эту ночь Стуг запомнит надолго, и вспоминать будет с улыбкой. Когда пацан, Сурик, примчался среди ночи и начал стучать в двери, Стуг сперва решил, что зверье прорвалось. Схватил топор, выскочил во двор и уже приготовился продавать свою жизнь подороже, лишь бы жена успела схватить детей и убежать, но пацан орал совсем другое. Лазарет надо достроить, прямо сейчас, до рассвета, иначе все пропало.

Ну надо так надо, сунул топор обратно за дверь, накинул куртку и пошел. По дороге встретил Барсука, тот тоже шел, мрачный и заспанный, и ни один из них не произнес ни слова о старых обидах.

На стройке было уже людно. Факелы, крики, мастер этот огромный, Хорг, орет так, что уши закладывает, а мужики носятся как угорелые и кирпичи, бревна, черепица летают из рук в руки. И все вместе, все разом, и тот, кто обычно на рыночной площади торгуется до хрипоты, стоит рядом с тем, кому неделю назад нос расквасил, и оба подают раствор одному каменщику, и никто ни на кого не косится.

А еще внутри лазарета было странно, бревно гудело и светилось, от него летела белесая пыль, оседала на руках и лице, щекотала ноздри. Мужики поначалу шарахались, но потом привыкли, а некоторые даже говорили, что после этой пыли усталость отступает и руки работают бодрее. Может и правда, а может просто ночь такая выдалась, когда не до усталости.

Стуг тоже заметил, что ближе к рассвету ему стало легче. Но списал это на общее возбуждение. Когда вокруг десятки людей вкалывают не за страх и не за совесть, а просто потому что надо, тут и мертвый встанет. Ну, или хотя бы перевернется на другой бок.

Черепицу в последний час тащили отовсюду. С вышек содрали, от гончаров притащили, и даже, кажется, кто-то притащил пару штук со своего сарая, не пожалел. Бьерн, кровельщик, сидел наверху и орал еще громче Хорга, требуя черепицу так, будто от этого зависела его личная жизнь. А может и зависела, кто ж знает, что у кровельщиков в голове творится.

И